Из моего окна

видна

вселенная.

  Настоящий болельщик должен ходить на матчи своей команды. Именно таким настоящим болельщиком и был Шевельков. Проведя всю ночь возле касс стадиона, после их открытия вместе с другими счастливчиками он всё-таки купил долгожданный яркий, пестрый билет, (отпускавшийся, между прочим, по одному в руки), свидетельствующий о его праве на посещение матча Кубка, где провинциальная местная команда, чудом, прорвавшаяся на международный уровень, встречалась с самим «Наполи».

  Это было событием не только для «фанов», но и для всего города, который активно готовился к нему!

  Первый тайм окончился без голевой ничьей, что можно было поставить в заслугу хозяев игравших без своей главной и единственной бразильской «звезды» во многом, благодаря которой и вышли в этот Кубок. Звезда только оправилась после травмы, и новый модный тренер, специально купленный к этому непростому случаю, не спешил.

- Нагнетает! Хочет показать его во всей красе!– терялись в догадках болельщики, - Ох, уйдет наша звезда в Италию!

  Вратарь хозяев стоял как стена, нападающие, в одиночку не замечая друг друга, тащили мяч от самого центра к воротам соперника, но противостоять двум-трем защитникам мирового уровня, которые висли на плечах как коршуны, они не могли. Не хватало разводящего, плеймейкера, которым и был бразилец. Все в фанатском секторе «Цэ» предвкушали его выход.

  Шевелькову, стоящим в перерыве перед своим желтым пластиковым местом, вдруг пришла в голову шальная мысль, - А не пройти ли в VIP-зону? Это не огромные столичные стадионы, где такое в принципе не возможно из-за страшной разобщенности людей. Поздоровавшись со знакомым милиционером. Кивнув мужикам с завода с повязками на руках. Он перелез через барьер и оказался в просторном вестибюле между коридором, ведущим в буфет и VIP-ложей. Здесь было шумно. Из буфета доносилась итальянская речь, люди выходили и входили в ложу.

  - А ты как здесь очутился? – сверля Шевелькова своими черными глазами, схватил его за локоть - Артем Томмаззович, - известный в прошлом местный футболист, а в настоящем тренер молодежи и просто большой и авторитетный знаток футбола, - Билетов в VIP не было в свободной продаже!

  От неожиданности Шевельков даже вздрогнул, но, увидев старого знакомого, стал лихорадочно придумывать – Чего бы такого ему соврать? Спасло его то, что из буфета вывалила толпа.

- Смотри сам президент клуба «Наполи»! – сказал Артем Томмаззович с гордостью, – Мы с ним рядом в ложе сидим! За нашим бразильцем приехал.

 Толпа шла по коридору. В центре внимания был упитанный молодой человек лет тридцати пяти в элегантном костюме и с коротким ровно постриженным чубчиком. За ним шла буфетчица, держа в руках поднос с напитками и закуской. Буржую было интересно в российской глубинке, исследовать этот немного примитивный и отсталый мир своими глазами, прочувствовать его.

 Когда люди проходили мимо, что-то случилось со светом. Он замигал и погас. Тут же заработали вспышки фотокамер немногих репортеров. В их синеватом мерцании можно было заметить, как итальянец повернулся к молодой буфетчице, и элегантно взяв из её рук поднос, подняв его перед собой вверх над головами, прошествовал в ложу под хлопанье и восторженные реплики нашей и заграничной публики. Следом за ним туда двинулся и остальной футбольный бомонд, включая Артема Томмаззовича и через буквально мгновение в темноте, под скрип медленно закрывающейся двери в ложу, в вестибюле остался один Шевельков. Из-за двери слышался голос диктора вещающего на весь стадион, громкая музыка, звон бокалов, радостные голоса. Дверь почти полностью захлопнулась, оставив лишь длинную узкую полоску света на полу. В дальнем конце коридора, словно в конце тоннеля из-за поворота падал свет из буфета.

  И здесь в темноте на Шевелькова опять нашло что-то ребяческое.

- Эх! - воскликнул Шевельков.

 Вдали на полу возле стены загадочно стеклянно блеснуло. Может быть, кто-то обронил сережку. Разбежавшись вдоль стены Шевельков размахнувшись, пнул это нечто, и оно полетело, шурша по полу. Ударилось о стену и снова сверкнуло, приглашая Шевелькова продолжить свой бег. Он опять пнул этот предмет, и тот отлетел к третьей стене. Пролетая узкую дорожку света из двери ложи, эта вещь заблистала и вспыхнула как молния, оставляя огненный след и там успокоившись, обозначила свое новое место слабым сиянием. Шевельков настиг это вновь! Размахнулся, но опорная нога поехала и он, охая, брякнулся навзничь.

  Дверь, ведущая в ложу, стала медленно открываться и оттуда, привлеченная таинственными звуками и грохотом из темноты, выглянула  девочка не старше третьего класса.

  - Вы чего это? – вежливо спросила она, улыбаясь, раскрыв полностью дверь и увидев за нею лежащего на полу Шевелькова.

  Шевелькова разбирал смех. Тряхнув головой, подняв её, он повернулся на бок и увидел перед собой на полу большой прозрачный камень, напоминающий обломанную толстую сосульку. Он облокотился на пол и взял его в руки.

- А я из него перстень сделаю! – сказал Шевельков, приладив камень к сжатому кулаку спереди.

  Камень был шире ладони, и края его выступали в стороны, тогда Шевельков развернул его, как пропеллер, перпендикулярно:

- А так?

- Все равно слишком большой! - сказала, смеясь, девочка, осмелев и выйдя полностью из двери.

  Вслед за ней вышла ещё одна постарше, лет двенадцати и очень похожая на неё девочка. Они стояли и смотрели на разлегшегося, на полу в темноте взрослого дяденьку, примеряющего прозрачный камень к своему кулаку.

- Отрежу вот так, и ещё на сережки хватит тебе и твоей сестренке! Пойдет? – спросил Шевельков, прижимая камень указательным и показывая большим и средним пальцами, где он обрежет камень.

- Пойдет! Договорились! – сказала младшая, кивая головой.

  Их позвали из ложи. Шевельков торопливо поднялся, сунул камень в карман и, отряхиваясь, подошел к раскрытой двери. Красивая высокая женщина, в которой он признал жену Главного инженера завода, провожала девочек на свои места. Младшая оглянулась назад и, подняв раскрытую ладошку, несколько раз захлопнула её, прощаясь с Шевельковым. Откуда-то сбоку появился офицер безопасности.

- Занимаем свои места, сейчас начнется! – сказал он Шевелькову, указывая на свободное мягкое кресло в последнем ряду ложи.

  Ни секунды не сомневаясь, Шевельков пошел и сел на него! На самых лучших первых местах сидел лысый круглоголовый мэр города со своей супругой и через переводчика что-то рассказывал Президенту «Наполи». В правом углу ложи у стены, на маленьком жестком приставном стульчике без спинки сидел Артём Томмаззович и возмущенно пожирал глазами Шевелькова. Но Шевелькову это было уже неинтересно! Все его внимание было устремлено туда, где в ярком свете на новом зеленом синтетическом газоне самого последнего поколения, расчерченном нестираемой белой разметкой, игроки, нетерпеливо разминаясь, уже ждали сигнала арбитра о начале второго тайма. Удобно развалившись в хрустящем как снег кожаном кресле, Шевельков стал думать о шансах команды и вариантах развития игры.

  Но шансов не было никаких! «Наполи» сходу, забил пять безответных мячей. Бразильца выпустили за пару минут до финального свистка. Он успел подать два опасных стандарта и действительно напряг и обострил игру, но у нападения уже не было сил. Никаких! Поздно! Всё слишком поздно! Расстроенные болельщики с чувством не то что проигранной коровы, а того, что жизнь кончилась, и их предали, уныло разбредались по домам.

  Утром, как обычно в восемь часов, Шевельков собираясь на работу, обнаружил камень в кармане брюк и вспомнил о нем. Он долго крутил его в руках. Камень своими ровными гранями давал при повороте ослепительную разноцветную звезду. Что это могло быть? Стекло? Шевельков подошел к окну посмотрел на свет. Затем попробовал прочертить им по оконному стеклу. Со скрежетом вслед оставалась глубокая царапина.

- Ого! – воскликнул Шевельков, - Что это по шкале Мооса? Алмаз? – и тут же поставил точку в своих рассуждениях, - Не может быть!

  И швырнул камень на стол.

  Шеф был уже на работе. Шевельков прошел к нему в кабинет, чтобы обозначиться и отпечататься у него в памяти. Тот, сидя за столом, читал, свежую газету в своих руках. Не прерывая чтения, протянул и пожал руку. Шевельков замер, ожидая возможных ценных указаний, и простоял секунд тридцать.

- Ну что Шевельков, рубин у тебя? – спросил шеф, задумчиво не поднимая глаз.

- К-какой рубин? Это ж не рубин…!

  Начальник откинул газету на стол и медленно перевел взгляд на подчиненного. На первой странице огромными буквами был заголовок статьи – «ВО ВРЕМЯ ВСТРЕЧИ С НАПОЛИ, БЫЛ ПОХИЩЕН РУБИН СТОИМОСТЬЮ …» - далее следовала цифра со многими нулями и большая фотография того самого камня, что остался на столе в комнате Шевелькова! Шеф, скрестив руки на груди, вопросительно смотрел на Шевелькова.

- Р-рубин он же красный, а это…? – наконец промямлил Шевельков, указывая ладонью на фото с прозрачным камнем.

- Ну, да! – согласился шеф и взял с края стола другую свернутую газету, - тут конкуренты их так и пишут о «страшной некомпетентности наших коллег». В общем-то, какая нам разница? Драгоценный камень большой стоимостью.

  На переносице шефа залегла глубокая складка. Он опять с ожиданием посмотрел на Шевелькова:

- Ну, так…?

- А откуда он там взялся?

Шеф бросил и эту газету, и взял третью:

- Так, так… поступил на хранение…. Вот!  …воспользовавшись неправильным оформлением…, близкий знакомый руководителя спецхрана предложил продать иностранцам…, м-м-м… во время матча, по его словам по-те-рял! …Короче, менты считают - что его украли у «неудачливых бизнесменов»  и теперь его все ищут. Такие вот дела!

 Он лег на стол, положив грудь на газеты и, глядя снизу, шепотом спросил:

- Это ты?

- Почему я? – так же шепотом, открывая шире глаза и поднимая вверх брови, ответствовал Шевельков.

- Потому что ты единственный из нас кто был там!

- ???

- Ну, смотри Шевельков! – сказал шеф уже громче, выпрямляясь и хлопая ладонью по столу, - Ты у меня на контроле! В твоей тайной околофутбольной жизни ещё предстоит хорошенько разобраться! В камнях я вижу, ты неплохо понимаешь!

  И он опять уткнулся в чтение, продолжая рассуждать вслух:

- Мэр-то наш! Ага, ага…! Построил бы на эти деньги…? Угу! Локти, небось, кусает, что с женушкой своей не распилил эту неучтенку на колье! Знаем мы ваш пароль…!

  Видя, что его уже не замечают Шевельков, буркнул что-то типа – Ну я пойду? И получив одобрительный кивок, двинулся к двери, но возле неё был остановлен окриком:

- Шевелько-офф!!! Где продажи?! Клиенты где?!

- Так ведь кризис? – останавливаясь, даже не поворачиваясь, и разводя руки, ответил он в стену.

- В башках у вас кризис! В ваших глупых головах! Уже который год! Иждиве-енцы! – и совсем спокойным голосом шеф продолжил, - Газеты возьми! Я их уже все прочел! Почитаешь!

  Шевельков послушно вернулся забрал газеты и пошел к себе в отдел. Пока грузился компьютер, пока обновлялись базы, появился и первый сотрудник отдела Наталья Геннадьевна. Увидев газеты на столе Шевелькова, который уткнулся в монитор, она спросила:

- Про рубин читаешь? С утра со всех сторон только о нем и речь. Ты украл?

- Кх-ык! Почему это я?

- А кто ж ещё?

- Я там фут-бол смотрел, понимаешь! – Шевельков взял всю охапку газет и сунул её в урну, - Это пресса шефа!

- Ка-ак? Он уже за-хо-ди-ил? Меня спрашивал? Если что, я в сберкассу счета оплачивать ходила!

  Шевельков вдруг понял, что все вокруг думают, догадываются и подозревают, что это он. Только он! Что если он пойдет и расскажет все честно и сдаст камень, ему никто не поверит, и припишут ему ещё многое-многое другое, вплоть до пришествия во власть Ельцына! И во всем объявят виновным! Может выкинуть его, этот камень? Нахрен! Продать все равно не сможет.

  После работы, придя, домой, он взял камень в руки. И был сразу же покорен его красотой, которая первоначально не проявилась под влиянием отвратительных результатов матча. Он очаровал его, как то кольцо очаровывало героев толстой детской книжки. Прелесть! В нем была глубина, прозрачность, цвет, благородство. Шевельков лег на диван и положил его себе на лоб. Сведя глаза к переносице, он наблюдал за преломлением света камнем.

  Раздался резкий звонок в дверь. Шевельков переломившись, подпрыгнул, сунул камень в карман и подошел к входной двери. Звонок настойчиво повторился. - Будь что будет! – и Шевельков открыл дверь. За дверью стоял Артем Томмаззович. Не спрашивая разрешения, он попер на Шевелькова с протянутой рукой, чтобы поздороваться.

- Ну, здравствуй Шевельков! Я то думаю - Как он там оказался? Давай колись!

Он снял обувь и бесцеремонно зашел в комнату Шевелькова, которая была рядом с дверью.

- Ну? – его глаза забегали, заскакали, по полкам с книгами, по сувенирам на телевизоре по подоконнику, на котором тоже лежали книги и по столу.

- Всё читаешь, читатель ты наш? Про футбол всё уже прочел? Мне вчера итальянцы книгу новую подарили, о методике тренировок. На английском. Сможешь прочесть?

- Ну, на английском, кто ж не сможет?

- Или на итальянском…?

- Со словарем, - Шевельков почесал затылок, - почему бы нет? Язык-то легкий.

- Ты мне зубы не заговаривай! Читатель! Язык! …Говори, камень у тебя?! – Артем Томмаззович снова буравил его своими черными глазами, - Гони камень!

- Слушай Артем, шутки у тебя какие-то дурацкие! Чего пришел?

Артем Томмаззович снова внимательно смотрел на него:

- Я тебя насквозь вижу! Один живешь? По-прежнему с соседкой? Она в доле?

- Не смешно! Мне уходить надо!

- Ладно. Понаблюдаем. Я про книгу спросить хотел, поэтому и зашел. Да и в футбол с «ветеринарами», почему не приходишь играть? – спросил Артем, когда Шевелькову пришлось выйти с ним на улицу, в подтверждение своих слов о том, что ему надо идти.

- С какими ветеринарами?

- Шучу я так, - с ветеранами, - все старше тридцати.

- Какой из меня футболист? До армии мяч гоняли.

  Убедившись, что Артем Томмаззович уходит, Шевельков сходил в магазин за хлебом и вернулся. Осторожно зашел в подъезд, тихо поднялся по лестнице, выглядывая, как лазутчик или шпион из окна во двор – Нет ли там ещё кого? Открыл дверь и увидел, как из его комнаты стремительно выходит соседка Рая и, глядя себе под ноги, по коридору направляется в свою. Двери в комнаты в коммунальной квартире не запирали. Но и без спросу входить было не принято!

- Там гроза начинается, хотела окно у тебя закрыть! – сказала она мимоходом и исчезла у себя в комнате.

  Шевельков зашел в свою комнату. Одна створка окна была по-прежнему открыта. Сквозь неё была видна береза, растущая под окном и синее безоблачное небо. Возмущению Шевелькова не было предела! Он вышел в коридор и увидел подбоченившуюся Раю, стоящую в конце коридора у ванной комнаты и освещенную с двух сторон дневным светом из кухни и из распахнутой двери своей комнаты. Она была готова к битве!

- Камень где?! – заорала она сходу, - Жулик! Смотри у меня! Ты у меня на ладони! Если не поделишься с законной соседкой – сгною!

  Шевельков почувствовал, что в груди у него что-то случилось, ему не хватает свежего воздуха и надо срочно выйти опять наружу.

  Он долго и бесцельно бродил по улицам, понимая, что надо бы было принять карволольчику и ли чего-нибудь подобного. Но постепенно все успокоилось, и он даже стал замечать окружающее. На очередном  перекрестке, он обратил внимание на мужчину в темном, с газеткой в руке. И вспомнил, что когда он в трансе выходил из дома, тот сидел на лавочке у подъезда. Шевельков оглянулся. Мужчина дошел до конца пятиэтажки и, поворачивая, как показалось Шевелькову, не показывая этого, искоса глянул на него. Шевельков задумался и медленно пошел дальше. На детской площадке ему преградили путь….

  …Те самые две девочки! Шевельков искренне обрадовался встрече. Они же были серьёзными, но миролюбивыми. И выглядели как заговорщицы.

- Мы никому ничего не сказали! – отрицательно поворачивая головой влево и вправо, тихо сказала младшая.

 Старшая молча кивала в подтверждение её слов.

- Вы сделали кольцо? Я хотела сказать, - перстень?

- Да зачем он мне? У меня и колец никогда не было. Потеряю где-нибудь. – Шевельков улыбнулся с раскаянием, так как от них скрывать не было смысла, - А хочешь, я его вам отдам?

- Зачем?

- Сережки сделаете, …колье!

- А Вам? Вы потом не будете жалеть?

 Шевельков достал прохладный камень из кармана, держа его ладонью вниз. Присел на корточки взял правую руку девочки и вложил в её ладонь, прикрывая сверху от чужих глаз. Девочка взглянула за его спину и сказала:

- Там, за углом черный человек с газеткой!

  Быстро выдернув из его рук, она спрятала свой правый кулачок с камнем у себя под мышкой вытянутой вниз левой руки и указательным пальцем, не поднимая руки, снизу, показала в сторону библиотеки:

- Вам туда! А мы с сестренкой уйдем в другую сторону! - и указала пальчиком, куда они пойдут, - Спасибо Вам! До свидания! Все вместе расходимся!

 Она развернулась на месте, и они пошли с сестренкой. Сначала медленно. Потом быстрее и, наконец, побежали.

  Шевельков встал, развернулся. И пошел не туда, как договаривались, а к углу дома в надежде увидеть того «черного человека». Но там никого не было. И тут он понял, куда должен идти! Именно туда, куда указала девочка! Он поднял голову вверх и увидел кружок неба в обрамлении верхушек деревьев. Развел руки открытыми ладонями к небу.

- Э-эх! – крикнул Шевельков делая разворот на месте, и кружок неба развернулся в обратную сторону, - Э-эх! Про-щай свобода! – крикнул он, разворачиваясь обратно, и весь мир вновь крутанулся навстречу его движению.

  И он пошел к своей знакомой молоденькой библиотекарше Леночке. Он пошел делать ей предложение!

  Больше никогда он не видел тех девчонок и ему неизвестна дальнейшая судьба камня. Он слышал, что Главный инженер завода перевелся в столицу, купил там квартиру и перевез с собой семью.

  Но он Шевельков, ни о чем не жалеет!

  Ни – о – чем!

ValDao

  ...По ветру летел одуванчик. Поднимаясь и опускаясь, словно маленький парашютик из белых волосков с висящим семенем. Или воздушный шар. Ускоряя и замедляя свой полет вместе с порывами ветра, пока, наконец, не зацепился за ветку. Дождь забарабанил по земле, по всему вокруг, тяжелыми каплями и смыл семя на землю. Семя набухло, проросло, пробился побег наружу слабым зеленым стебельком. Цветок рос, и нетерпеливо тянулся к небу, но однажды к нему по земле приблизились чьи-то тяжелые башмаки. Они наступили и надломили стебель. И вроде бы ничего. И все обошлось бы, но следом прикатил велосипед и размазал растение и отломил стебелек полностью и покатился вслед за теми тяжелыми ботинками и их обладателем, а растеньице после этого окончательно уже потеряло свою форму и неизвестна его дальнейшая участь. Успело ли оно отцвести за отпущенное ему время. Бог его знает!

  А велосипед покатил дальше. И на пересечении двух тротуаров, на асфальте,  нагнал он обладателя тяжелой обуви, который засуетился, не решаясь, куда ж ему теперь двигаться направо иль налево. Смутил велосипедиста, который приближался сзади и которого он не видел, и видеть не мог. Велосипед несколько раз вильнул, притормаживая и улучив момент, когда вроде бы ботинки уже определились с направлением своего движения, рванул, было вперед. Но хозяин ботинок вдруг передумал, повернул снова. И они встретились! Они столкнулись!

  Велосипедом управляла молодая девушка в розовой шляпке. При падении шляпка спорхнула с неё и покатилась дальше по дорожке, а хозяйка ее, слетев с велосипеда, упала сначала на кусты и перелетела через них на газон. Обладатель тяжелой обуви молодой мужчина был очень расстроен своей неловкостью и неосмотрительностью. И не обращая внимания на болезненный удар от велосипеда в бедро и оставшуюся там кровоточащую ссадину и надорванные брюки в месте удара, кинулся поднимать девушку и помогать ей. К счастью она не пострадала. Ни единой царапины лишь чуть испачканные зеленью бриджи и вывернутый руль на велосипеде. Когда она встала, в свою очередь, извиняясь, и он, убедившись, что ничего серьезного с руками и ногами её не произошло и вся она цела, да так цела, что, взглянув ей в глаза, тут же обомлел. Прихрамывая, пошел и принес шляпку. Отряхивая и разочаровываясь тем, что, почему-то она оказалась помятой и потерявшей форму. Затем поднял велосипед и вывернул руль в прежнее положение. А она подняла его рыжий портфель, валявшийся в стороне в пыли, и протянула ему. И каждый из них извинялся и говорил о своей вине. Чувствуя не только свою вину, но и то, что они нравятся друг другу. Наконец шляпка оказалась на ленточке за спиной, хозяйка её, на велосипеде  и, попрощавшись, девушка на велосипеде стала удаляться. А мужчина сзади заметил, что переднее колесо выписывает слабую восьмерку. Он стоял и смотрел велосипедистке вслед, пока она не свернула в свой проулок. Она же постоянно оглядывалась и на повороте даже заметила, что он стоит на месте, не двигаясь, и смотрит на нее.

  Затем хромая он пошел к дороге и поймал такси. И всё время пока ехал в машине и покупал продукты в магазине, думал о ней и о розовой шляпке. А она, приехав, домой поставила велосипед в сарай, умылась, согрела чайник, села за стол, думая о том, как он смотрел ей вслед. И кто он такой? И встретит ли она его снова?

  В это время он уже садился в поезд, занимал свое место в купе. Раскладывал вещи в ящики под сиденьем и на антресолях над дверью, продукты на столике. Все время, сожалея о том, что надо было хотя бы познакомиться, но поезд уже стучал по стыкам рельсов, унося его все дальше и дальше.

  На следующий день она снова почти целый день каталась там, где вял поврежденный стебель одуванчика заезжая во дворы, заглядывая в окна, с надеждой случайно встретиться с ним, и эта надежда казалась ей почти закономерностью, которая просто обязана произойти.

  Он, сидя в купе, обнаружил порванные брюки и так же по-прежнему хромая пошел просить нитки с иголкой у проводницы и рассказывал своим попутчикам о своей случайной встрече на бульваре. Смеялся своей неловкости и сетовал об упущенном знакомстве с такой прекрасной велосипедисткой. Соседи по купе тоже смеялись и утверждали, что таких встреч у него будет ещё много, так что:
- Больше не плошай!
  И ещё целую неделю он ехал на поезде, выходил на остановках на перрон, покупая все необходимое и совсем даже иногда ненужное, как всегда бывает в такой дальней поездке, и вспоминал о ней. А она всю эту неделю приезжала каждый день на то же пересечение тротуаров, но нигде не могла найти его и надежда её становилась призрачной, она таяла и исчезала.

  Но наконец-то его поезд прибыл к месту назначения. Он вышел на вокзале большого полного влаги и пароходных гудков душного портового города, с панорамой бескрайнего огромного океана, где пробыл совсем недолго, чуть-чуть и, поменяв купе на каюту корабля, продолжил свое путешествие. Теперь уже по океанской глади, которая оказалась вовсе не такой уж гладкой и на третий день вся покрылась туманом и накатывающими из этого тумана друг на друга огромными гранеными валами и стенами воды. Ночью на корабле, который постоянно заваливался то на один, то на другой бок и нырял куда-то вперед и вниз, в пропасть, а затем полз в гору, пропал свет, и включилось ненадолго, лишь тусклое аварийное освещение, а затем корабль резко переломило надвое. Началась паника. Люди боролись за свою жизнь, помогая одним, протягивая им руку, спасая их и тут же лишая шансов на спасение других. Отнимая у них спасательные плавсредства, наступая на них, опираясь, отрывая их руки от того, что считали необходимым в этот миг для себя, стремясь опередить, успеть, выжить. И все это одновременно, иногда понимая что, поступают неправильно, подло, низко, но думать об этом, и винить себя было некогда. Они гнали от себя все эти угрызения совести, так как было не до них. На кону стояла собственная жизнь.

 И наш герой тоже в темноте рвался на палубу и вырывал у кого-то круг, случайно захлопывал перед кем-то дверь и кому-то подавал руку с плотика. А вокруг все ревело, ветер захлестывал дыхание и то ли дождь, то ли просто брызги, поднимаемые ветром со всех сторон сплошным потоком, заливали лицо. Потом ещё долго-долго целых несколько дней в темноте, тумане и мраке, его болтало вверх-вниз, он уходил под воду, забывшись, разжав руки, соскальзывал с плотика, и снова выныривал, не понимая где верх, а где низ. Вода захлестывала его рот, стояла в глотке. Не хватало воздуха и дыхания, и постоянно рывками дул шквальный ветер.

  Его нашли в открытом океане, лежащим без сознания в воде на дне шлюпки, какие-то люди, возможно рыбаки. В крайне обессиленном, критическом состоянии. За его жизнь долго боролись. Когда все опасности угрожающие его здоровью, были позади, то долго не могли понять кто он и откуда, на каком языке говорит. А его память была абсолютна чиста. Он забыл всё!

 По чистой же случайности, в порту обнаружилось, что он может ругаться, и эта злая ругань его понятна портовым грузчикам, которые такой же руганью отвечали ему, и запас его ругани был намного больше, чем арсенал всех портовых разнорабочих вместе взятых. Это был русский мат. Из чего возникло предположение о том, что он русский. Но порт и остров где он оказался, был небольшим, а русских на нем не было вообще. Прошло ещё пару трудных лет, когда он наконец-то встретился с первым соотечественником. И они прекрасно понимали друг друга. Но ему нечего было рассказать о том, кто он и откуда и из прошлой жизни в его воспоминаниях возникала лишь одна только ни с чем не связанная розовая шляпка. Ушло ещё несколько лет, пока его фотография и данные о нем попали туда куда следует и когда, сложив воедино все обстоятельства, было выяснено кто он и откуда. К тому времени он уже сносно говорил на английском языке и на всех местных наречиях. И подрабатывал в местном порту. Среди взметнувшихся в голубое безоблачное небо портовых кранов. Качающихся на маслянистой соленой воде отслуживших свой срок больших ржавых посудин. Бесконечных канатов разного типа, и таких же разных и чужих людей.

  Его злоключениям пришел конец, и он долгим кривым путем все же оказался дома, где его встречали родственники, которых он не знал и друзья которых видел впервые. Он многое узнал о себе в прошлом, но ничего из этого так и не вспомнил. Все отмечали его скованность, замкнутость и относились с пониманием.

  Однажды в театре он встретил женщину, - прекрасную и единственную. Полюбил её и женился на ней. Отличный семьянин – как говорят в таких случаях. Домосед. Спокойный до невозможности! Никаких вредных привычек. Связей порочащих его - из прошлого он не сохранил, а из настоящего так и не приобрел. Абсолютно безгрешный!

  Но, конечно же, иногда ему было трудно! Как и всем нам. И в такие моменты он любил сидеть в старом ободранном зеленом кресле, стоящем в сарае у родителей жены. Он сидел, там уперев ноги в деревянную стену, и курил. Никто не трогал и не беспокоил его. Человек со странностями. Это была его отдушина. Рядом был старый велосипед. Точнее перевернутая, местами ржавая велосипедная рама, на которой стояла консервная банка вместо пепельницы. Он чувствовал, что рама отгораживает его как стеной от всего внешнего мира, и ему становилось спокойнее. От тишины, покоя и твердой земли под ногами.

  Было время отпуска, и теща попросила выбросить старые вещи с чердака. Там наверху ему в руки попалась шляпка. От неожиданности его чуть не хватил удар. Эта была точь-в-точь шляпка из его воспоминаний! Конечно, она была уже выцветшей, почти белой, но в ней угадывался розовый цвет! Когда он спросил, чья она, ему ответили - его супруги. Ближе к вечеру он снова сидел на кресле за велосипедной рамой и курил. Над ним на гвозде, вбитом в деревянную стену, висела шляпка, которую он решил оставить. Снаружи послышались шаги. Низкая дверь со скрипом приоткрылась и в сарай, пригнувшись, вошла жена.
- О! Моя шляпка! – сказала она обрадовано, как будто увидела старую знакомую, когда глаза её привыкли к недостаточному освещению внутри.

  Она взяла её покрутила в руках, но надеть на себя не решилась, шляпка была очень уж пыльная.

- Что ты здесь делаешь? – тихо спросила она его.

- Да, вот хочу представить тебя …на велосипеде …вот в этой розовой шляпке, – ответил он, прищурившись, выпуская вверх облако дыма.

- Ну и как? Получается?

- Нет.

  …Через открытую дверь влетел одуванчик. Плавно долетел до вилки переднего колеса и прилип к ней. Может это, было семя, ведущее свою родословную от того самого одуванчика, а может, и нет. Кто ж знает?

- Мне Энап! - попросил я в окошко аптеки.

- Вам по сколько два с половиной, пять?

- Мне в каплях, - ответил я

  Глаза аптечного работника округлились:

- Он только в таблетках. Вам для кого?

- Мне для кошки. Вы уверены, что он только в таблетках?

  Удивлению провизора не было предела. Тогда я выбрал таблетки самой маленькой дозировки в 2,5 миллиграмма. Ещё я попросил Доппель Герц тоже в каплях и тоже для кошки. Женщина, стоящая в очереди за мной улыбнулась. Мне же было не до смеха.

- Я не знаю, как ваша кошка будет пить, оно вкуса красного вина, она умрет от этого, – сказала мне аптекарша, когда мы определились.

- Куда она денется? Она и так при смерти.

  Кошка дома уже ходила кругами налево, натыкаясь на ножки стола, стульев, стены. Похоже, что она уже ничего не видела. Ещё вчера она была какой-то пришибленной, взлохмаченной, с головой склоненной на одну сторону. Её качало. Она падала, когда встряхивала голову. Но она видела и реагировала. Жила. Похоже, что сегодня пришел пиздец! Полный. Врачи уже не помогают. Все, эти доппельгерцы, прописаны по принципу - не навредить и поддержать сердце. Или для хозяев.

 Я разложил все на столе. Шприцы, лекарства. Иглы мне сегодня не понадобятся. Гептрал, церебролезин мы уже прокололи. Отломил пятую часть таблетки и взял кошку в руки. Она жалобно мяукала и вдруг замурлыкала, заурчала, но при этом постоянно смотрела куда-то в сторону.

  Весь вечер домашние смотрели за ней. Чтоб не билась головой о препятствия. Я вспомнил о том, как сразу хотел усыпить ее, когда у неё произошел инсульт. Но тогда меня поразило, с какой уверенностью жена отнесла кошку в ветклинику. Ведь это ж, какой пример детям! И как я тогда смалодушничал! Пока живое существо борется за жизнь – надо помогать ему!

  Когда я ложился спать, кошка уже не ходила. Она забилась куда-то в вещи под столом и лежа, там, в укромном местечке стонала, звала маму.

- Ма-ам, ма-ам! – звучал по комнате её слабый низкий голос из самого горла.

  С ней никогда не разговаривали, так как принято с кошками – кис-кис, брысь и прочее. Только как с человеком, словами - ругая и восхищаясь. Однажды родственники, приехавшие к нам, были в шоке, когда супруга из кухни сначала позвала кошку:

- Фима, ну-ка иди сюда!

На кухню пришла кошка посмотрела на всех своими огромными желто-зелеными глазами, мол – Чего звали?

 - Фима, сидеть! – приказала жена.

Села. Опять посмотрела по сторонам.

- Фима голос!

- Ма-ам! – ответила кошка.

  Это были те самые родственники, у которых все кошки и собаки в доме были приучены ходить на унитаз и смывать за собой, уцепившись за ручку смыва! Для нас это всегда было как цирк!

  Когда я засыпал, ко мне пришла Фимина душа. Она была громадной по сравнению со мной. А если в следующей жизни мне предстоит быть мышью?! Фимина душа весело смотрела на меня своими огромными глазами, чутко насторожив свои ещё более огромные уши. Её розовый носик дышал здоровьем. На белоснежном подбородке красовалось темное пятнышко, из-за которого дети назвали её Фимой Подбородкиной. Между пальцев торчали пучки белой шерсти. Говорят, в ту ночь Луна висела над всей Москвой и Подмосковьем большая-большая, как никогда. Глаза кошки, их глубокий желтый рельеф там внутри, мне всегда напоминал Луну и что-то внеземное, космическое.

  - Положи её в коробку из-под обуви! И напои из пипетки! – первое, что услышал утром.

  Я встал. Дома уже никого не было. Кошка лежала пластом почти на пороге комнаты. Она тяжело и часто дышала. Глаза прикрыты. Её ноги делали еле заметные движения, как будто она бежит куда-то вдаль. Или как будто она кайфует! - В свои лучшие годы она иногда залезала на кровать, находила там что-нибудь мягонькое или просто мяла лапками одеяло, прикрыв глаза и урча. Балдела. Может и сейчас она балдеет? Похоже, что паралич! Полный. А если она умрет при детях?

  После того как пипеткой напоил её, поглаживая по шее и помогая ей глотать, глаза кошки даже чуть приоткрылись, но не реагировали на движение. Видно, что ей было приятно, когда глажу её мягкую шерстку. Положил её в коробку на сложенное в два раза розовое полотенце. Прямо напротив её носика оказалось отверстие с металлическим ободком. Сколько она проживет так? Как ухаживать? Там где она лежала на ковре, осталось место забитое нежной белой ангоркой.

 Я уже собирался идти на работу. Точнее нам на работе предложили пройти диспансеризацию в клинике на Арбате. И вот я, единственный кто согласился, уже собирался идти на неё, но мучил один вопрос. Включил комп. В Яндексе набрал «как усыпить кошку самостоятельно». Почитал. Хотя не это меня беспокоило! Потом решительно взял коробку накрыл крышкой и пошел в ветклинику.

  Врач сказал, что это всё! Он объяснил, почему это произошло. Ей уже почти семнадцать лет – очень большой возраст для кошки. Что после пареза воспалилось ухо, и инфекция ушла в мозг.

   Кошке не нравилось лежать здесь на тонкой пеленке постеленной, на холодный металлический стол. Да и всё ей здесь не нравилось! Её «бег» ускорился.

- Она сейчас…, она мучается? Ей больно? – и мой голос дрогнул.

- Да! Очень! – твердо ответил доктор.

- Усыпляем! – больше ничего я сказать не смог и дальше только боролся с тем, чтобы никто не видел мои глаза.

- Дитилин? – спросил я со знанием, после того как тело её стало расслабляться.

- Да! – и мне стали рассказывать о действии препарата, о том, что я уже сегодня прочел.

Я оплатил услугу и вернулся к лежавшей кошке.

- Уже всё! – сказал врач, - Заберете или оставите?

  Но я ещё чувствовал ладонями редкие последние толчки её сердца, разгоняющие кровь по уже ослабевшему, уже не дрожавшему телу. Я дождался, когда действительно стало всё! Когда под ладонями в теплой шерсти наступило полное безмолвие. Врач взял её и положил обратно на толстые слои розового полотенца в коробку. Уходя, я поблагодарил, но врач сказал - за это не благодарят. Ну, как же? Отмучилась ведь бедняга, – что-то такое скомкано, попытался выдавить я из себя.

  С коробкой пошел на стройку. Последнее время, когда она уже тяжело болела, здесь на этом нулевом цикле высматривал для неё место. На всякий случай. Прораб, пожилой кавказец без лишних разговоров дал мне штыковую лопату и показал место. Я то думал прямо под фундамент, но оказалось, что там ещё будут рыть коммуникации. В том направлении, что он указал, стояли деревья, обшитые досками. Их трогать не будут. Наверное, это лучшее место? - Прораб со мной согласился.
   Воткнул лопату в твердый дерн и увидел с другой стороны пятачок мягкой земли по размерам как раз с мою коробку. Выкопал там ямку почти в три штыка, обрубая корни, представляя, как они обволокут здесь всё. Открыл напоследок коробку. Она лежала там, успокоившись, такая маленькая, чистая и аккуратная наша домашняя кошечка. Ефимия Петит Этуаль – если по паспорту, Маленькая Звездочка, трехцветная турецкая ангора. Лёгкий ветерок, залетая в коробку, играл её мягкой белой шерстью на брюшке. Погладил её в последний раз. Попрощался. Сунул под уголок полотенца квитанцию за ветуслуги. Закрыл крышкой и опустил этот оранжевый картонный гробик в яму, но не достал дна. Совсем чуть-чуть. Она, коробка грохнулась вниз, гремя своей пустотой. Закидал землей. Положил сверху обрезок доски, валявшийся рядом. И замер, опершись на лопату, глядя по сторонам.

  Вон там возле кинотеатра «Улан-Батор» есть магазин с аптекой. Там под ним, когда он только строился, лет пять назад, я похоронил черепаху. Она два дня кричала. Представляете? Крик черепахи! Спасти не смогли.

  …Не город, а сплошное кладбище! И я в нем – убийца….

Ты – один

Губернаторов – много

Белый Bentley в овраге с pink-birkin

И осталось лишь 2 остановки

Иду

Пусть рассвет освещает мне спину

Всё перемелется
Всё переменится
Ты не узнаешь!

Так всё изменится
В памяти нашей

Пока она есть,
Словно печать
ЖИЛГОРОДОК -
Будет вечно стоять

Автор фото: Александр Шергилов

http://picasaweb.google.com/shergilov

Ночью во сне услышал тихую красивую песню. Она звучала в голове, даже когда проснулся. (Ну, бывает.)) Никак не мог понять, чья это песня? Кто поет? Чем-то похоже на Митяева. Так и не вспомнил. Через день решил записать слова. Те, что ещё сохранились в памяти. Как смог. А вот музыку уже забыл. Не успел записать аккорды. Жаль!

-Ну и чего?

-И ничего!

Белые полосы-черные полосы

Взгляд твой бездонный

Звук твоего так знакомого голоса

Меня пробуждает ночью темной

Могли бы встретиться, ходить на свидания

Гулять вечерами, встречать рассветы

Смотреть на небе цветные сияния

И жить в палатке этим летом

Не пересекаются наши дорожки

Как параллельные прямые

Ты где-то рядом, я знаю твой голос

И взгляд твой бездонный меня будет при этом

Но все бывает и все случается

Тогда, когда совсем ещё не поздно

Всё перевернётся, миры смешаются

Мы будем вместе, я в это верю

В конце переулка шаги звонкие

Это я! Иду к тебе на встречу

И этой полночью! Да этой полночью!

Мы будем вместе. Да! Будем вместе!

  Утром в горах охотники убили волчицу. Она лежала окровавленная и оскаленная перед  норой, прикрывая вход в неё всем своим мертвым телом. Только-только начинался осенний дождь, который тяжелыми холодными каплями прибивал осенние листья и взъерошенную шерсть в холке ещё не остывшей волчицы. Из логова охотники вытащили волчий выводок. Трех скулящих щенят и странное длинноволосое существо похожее на человеческого ребенка. Оно было все покрыто синяками, ссадинами и цыпками, с черными мозолями на коленях и локтях. Ловко передвигалось на четвереньках, оскалив зубы и изогнув спину, рычало на людей, пытаясь укусить, скулило, выло, вытаскивало изо рта язык и вылизывало себя. Схватив за волосы, его кинули в мешок, отдельно от волчат, и, спустившись вниз, тут же сдали полицмейстеру.

   Полицмейстер призвал на помощь руководителя местного детского приюта, который слыл человеком ученым, писал труды о воспитании детей, ездил на различные конференции и имел обширную переписку с коллегами по всему миру. Вместе они констатировали, что это действительно человеческое дитя не более двух лет от роду. Тут же набежали корреспонденты местных и столичных газет, и с их печатных страниц долго не сходила фотография оскалившегося мальчика с длинными спутанными волосами, с подробными описаниями его прежней жизни, которых хватило бы для серии романов о становлении нескольких поколений людей, а не о короткой жизни одного двухлетнего ребенка.

   Естественно мальчика определили в приют, и ученый муж терпеливо взялся за его воспитание, утверждая, что ребенок мало провел в звериной семье и есть хорошие шансы вырастить из него настоящего человека.

  Впрочем, так и произошло. Ребенок вырос и почти ничем не отличался от обычных людей, выбрав при совершеннолетии карьеру по железнодорожному ведомству. И лишь только иногда его душу тревожили сомнения. Что лучше - быть волком или человеком? Он смутно вспоминал полумрак волчьей ямы, когда достаточно было лишь задрать к верху голову, заскулить или завыть и тут же прибежит беспокойная мамаша с шершавым языком, частым дыханием, теплым шерстяным боком и горячим выменем с торчащими сосками. Невидимых в темноте братьев, с которыми бок о бок, вместе уткнувшись в это вымя и теребя его конечностями, сосали волчье молоко.

  …Или всё-таки быть человеком, когда постоянно приходиться думать, самому на свой страх и риск принимать ответственные решения и очень редко получать от кого-либо помощь.

  ...Перед самым концом Советской власти Вовку Иванова отправили по контракту работать в Африку. Жил он в красочном портовом городе на берегу темно-синего океана, у подножия большой черной горы. Организация снимала и оплачивала для него квартиру. Каждое утро перед уходом на работу к нему приходила черная служанка, которая убирала квартиру, стирала, делала по его заказу покупки, и иногда готовила для него ужин. Ей было чуть больше двадцати. Высокая и стройная. С черной-пречерной гладкой кожей, словно выточенная вся из эбенового дерева. С короткой прической из темных жестких курчавых волос, с длинными тонкими пальцами со светлыми ладошками и большими голубыми глазами, что казалось для Иванова почти невероятным, так как он считал, что у всех негров глаза должны быть только строго черного цвета. По вечерам, попрощавшись, она ставила себе на голову свою большую корзину, в которой носила свои вещи, и грациозно покачивая бедрами, шла домой. Близорукий Иванов, поправляя очки, смотрел ей вслед, думая о том, что, наверное, она красивая. Он никогда не интересовался её личной жизнью и даже немного побаивался её. Всякий раз с недоверием и осторожностью ел ту экзотику, что она готовила ему, по нескольку раз переворачивая вилкой каждый кусочек её стряпни. Но, в общем-то, никаких претензий к ней никогда не имел. Он был весь в своей работе с утра до позднего вечера и почти без выходных. Иванов был специалистом. Алмазы и изумруды. Караты и контракты. С утра и до первых звезд на тёмном африканском небе. И так на протяжении почти трех лет. Но потом вдруг что-то случилось на его далекой Родине, и всех специалистов срочно отозвали. Сделано это было в ужасной спешке. Сначала объявили о том, что отправят всех на самолете через неделю, но через пару дней ночью, когда он ложился спать, ему  неожиданно позвонили из посольства и сообщили, что лично он уезжает завтра на пароходе, и рано утром за ним заедет машина. Завтра так завтра! Как всегда безотказный и безропотный, он не особенно-то и возмущался. Побросав свои немногие вещи в пару чемоданов, утром сдав квартиру и ключи посольскому работнику, он сидел в каюте отбывающего лайнера и смотрел на плавно отходящий причал. Думая, скорее, не о том, как по-свински с ним поступили, а как любой помешанный на работе, о том, что он не успел доделать и надо бы ещё по телефону или даже лучше - письменно, на бумаге изложить всё подробно тем, кто будут принимать его заделы и труды. Хотя, у таких людей всё и так разложено по своим местам и полочкам, в таком всё аккурате и ажуре, что надо быть совсем профаном и случайным человеком, чтобы чего-то не понять. Размышляя по этому рабочему поводу, он вдруг увидел на причале её....

  Она стояла среди провожающих, махавших отплывающему кораблю, и горько плакала, вытирая платочком слёзы. Изредка взмахивая своей светлой ладонью с длинными пальцами. Плавно как машут крыльями парящие чайки, но не кому-то конкретно, а скорее в унисон вместе со всеми всему кораблю, поддаваясь общему настрою и движениям толпы, так как не могла видеть в сотне окон и иллюминаторов этого громадного судна, того единственного ради которого она оказалась здесь. Рядом с ней стояла её повседневная корзина, но с другой стороны стоял такой большой пузатый чемодан, и одежда на ней была такая, словно она тоже собиралась отплыть на этом пароходе в дальнее плавание, и это не вызывало никаких сомнений. Иванов пораженный смотрел в иллюминатор, и ему было грустно оттого, что, возможно, он оставил здесь что-то самое важное в своей жизни. Там впереди его ждала долгая борьба с катаклизмами, обрушившимися на Отчизну. Пройдут года, и он будет удивляться, что когда-то даже имел возможность к таким большим путешествиям в такие сказочно далекие страны. А сейчас корабль, с ним превратившись в белую крошечную точку, исчезнет на горизонте и на опустевшем причале останется плачущая черная красавица с чемоданом и корзиной, одетая не по-погоде, в теплую куртку, ботинки и шапку-ушанку, из плащевой ткани годящуюся разве только для поздней московской осени.

Олма Медиа Групп на сайте издательства, в разделе литературный конкурс СЛОН, опубликовало мой рассказ.

http://www.olmamedia.ru/-/434760/437606/-/view/withSSE/-/h5a4byz/-/index.html

  Чекиста звали Костик. Он так же был известен как Костян, Костяныч, Костя-качок и просто Лысый. И он действительно всегда был выстрижен под ноль. Его телосложение в те времена описывалось одним словом из Геометрии – квадрат.

  Когда поезд остановился, Костик сразу понял, что тут что-то не так! За открывшимися дверями никого не было. Зато в передней части вагона, спрессовавшись как кильки в банке, люди отпихивая друг друга локтями, стремительно покидали вагон через первую дверь. Своим опытным натренированным взглядом Костик тут же определил причину паники и бегства пассажиров из вагона. Это был одиноко стоящий огромный чемодан в торце этой пустой части вагона! Смело, шагнув вперед, Костик громовым голосом крикнул на весь вагон:

- Чей это чемодан!

Но последние вырывавшиеся из вагона-западни пассажиры не отвечали ему.

- Чей это чемодан, я спрашиваю! – крикнул ещё громче Костик, уже на всю станцию и голос его побежал по туннелям во все уголки Московского метрополитена.

 Но из этого, так пугающих писателей, пишущих в стиле фэнтези, мрака тоже не было ответа. Тогда Костик не нашел ничего лучшего как взяв своей мощной сильной рукой чемодан за ручку и с криком:

- Берегись! Там бомба! – швырнуть его через открытую дверь на перрон в расступающуюся по мере приближения летящего объекта толпу любопытных.

И в этот миг сзади на него обрушилась с кулаками проснувшаяся бабка:

- Ты что же это супостат делаешь!

Безхозный чемодан и заснувшая бабка из Урюпинска, его хозяйка.

 Бабушка проснулась! Чекист выносит её вещь из вагона!



Киевская-Кольцевая. Час пик. Внимание! Работают цыганки воровки!

…На столе открытый несессер. Сверкают инструменты лежащие в нем. Серебристая надпись «Solingen».

- Знаешь, мы купили лейкопластыри, они такие красивые! На них Гартфилд нарисован!

- А кто такой этот Гартфилд?

- Ну, как же? Это котенок из мультфильма! Давай ты мне вот здесь сделаешь царапину, и я её заклею! – она показывает пальчиком на тыльной стороне своей маленькой детской ладошки, где именно надо сделать царапину.

  А меня передёргивает!

- Бр-р-р! А что нельзя без царапины? Пойди и наклей! Да хоть на лоб себе наклей! Царапина!

- А что можно да?!

Она счастливая убегает. Через какое-то время заходит вновь в комнату. На её кулачке наклеен яркий разноцветный лейкопластырь. На нем что-то нарисовано.

  Жили-были три черепахи. Одна была покрыта черной прямой шерстью. Другая каштановой кудрявой. А третья белой, волнистой. Они были очень дружны, но постоянно спорили, чьи волосы лучше и красивее. Брюнетки? Блондинки? Или шатенки? И из-за этого постоянно дрались. До самой крови. Да так и не могли решить свой спор.

Шло время. За сто лет драк шерсть на их панцирях вся облезла, и панцири стали голыми и обычными костяными, как и положено быть черепашьим панцирям - с ромбиками и квадратиками.

- Вот так то лучше всего! - решили черепахи.

 Но оставалась ещё шерсть на лапах и хвостиках, тех же цветов, и это вызывало те же споры. Прошло ещё сто лет и это различие тоже пропало. Вроде бы все нормально. Наступил мир и покой. Но оставались ещё рога! У блондинки они были ветвистыми как у оленя. У шатенки лопатками как у лося. А у брюнетки, - прямые и ровные. Споры о красоте не прекращались. Рога трещали, не выдерживая баталий, и однажды от них не осталось и следа.

- Они мешали убирать голову в панцирь!

- Как мы вообще жили с ними?

- Да, над нами все смеялись!

Теперь они стали жить спокойно и незаметно. Три крылатых черепахи. У одной белые крылья, у другой красные, а у третьей синие. Высоко-высоко в небе....

Тусклый свет в московском вагоне метро

Запах сотни не мытых горячей водою тел

И восточной красавицы профиль в джинс`ах

Летний день и урезанный кризисом список дел

Красный том Акутагавы в руках

Юбка матери, кунжутное поле, голова Хэ Сяоэра

Бездна всех мелочей красота

Погружаюсь

Становиться значительно легче

Кольцевая. Мой выход. Мешает

Группа мелких нерусских воровок с вещами в руках

Подающих друг другу тайные знаки

Вот я вынырнул зелень и пух, суета

И угрюмое перед дождем небо

ValDao

…Сериккали проснулся.

   Он спал на верстаке в старом разбитом ещё дореволюционном царском вагоне стоящем рядом с буровой, сохранившемся здесь ещё со времен легендарной Алгэмбы. Через дорогу, а точнее через две глубоких колеи и идущего между ними вала стоял ещё один вагончик. Бытовка. С подведенным к нему по столбам из железных труб электричеством и горящёй на столбе большой лампой. Пятно света от этой лампы было единственным освещённым участком степи на десятки, если не на сотни километров. Тускло горящий красный фонарь на верхушке буровой был не в счет. Вокруг черная степь. Вдали на горизонте несколько маленьких полыхающих факелов и редкие огоньки. И звёзды. Небо было освещено больше земли. Миллиарды звёзд и созвездий. Белая пыль далеких туманностей. Сериккали сейчас не видел их всех, так как над ним была крыша. У этого вагона, в котором он спал, не было боковых стенок. Только крыша, остов и внутренние перегородки. Он повернул голову налево в сторону темной буровой видимую через открытую верхнюю половину двери в перегородке, в которой когда-то стояло стекло, и обратил внимание, что за дверью горит свет, хотя он был уверен на все сто, что его он выключил, перед тем как лечь спать. Он поднялся, сделал шаг к двери, не открывая ее, нащупал снаружи выключатель и погасил свет. Прислушался. Было тихо. Абсолютное безмолвие. Никого нет. Лишь сверчки за его спиной около фонаря на столбе.

  Буровая не работала уже год. Сериккали был здесь за сторожа, чтобы не растащили всё оборудование. Блатная работа. Он числился помбуром, но при этом ничего не делал. Все восемь дней до пересменки ходил по буровой, ел, спал. Сам себе готовил. Давило лишь одиночество. Поэтому, когда вчера вечером из проезжавшей мимо машины-агрегата вышла девушка и попросила переночевать у него в вагончике, он с радостью уступил ей свое место. Сказала, что повариха с промбазы. Своё появление здесь объяснила тем, что не посадили в вертолёт. Попутной машины обратно на промбазу не нашла. До самой ночи они разговаривали.  Она приготовила своей женской рукой еду, из его припасов. У неё получилось всё быстро и вкусно. Двойная выгода. Сериккали был доволен такой удаче. Хотя ночевать ему пришлось в приспособленном под слесарку старом вагоне на открытом воздухе. Но ничего! Прохладная летняя ночь. Комаров здесь нет. Почему бы и не поспать на улице?

  Постояв и послушав тишину, он развернулся и увидел, как возле другого вагончика мелькнула тень! Точнее сбоку от вагончика там, куда не падает свет от столба, он увидел силуэт человека. Более того, у него в руках было оружие. Поднятый стволом вверх автомат. Сказать, что Сериккали испугался - это всё равно, что ничего не сказать.

  …Последний раз человека с автоматом, здесь в степи, он видел зимой пару лет назад. Тогда была страшная непогода. Буран продолжался больше недели. Замело все буровые. Чтобы поменять вахту после двенадцати часовой смены грузовой машине с сидящими под её тентом людьми  приходилось ползти вслед за бульдозером целых шесть часов. От РИТСа, где находилось общежитие до буровой. Это километров десять. Затем шесть часов ползли обратно. Тогда перешли на 48-ми часовые смены. Двое суток работали одни, двое другие, шесть часов на дорогу в один конец. Но это, кому повезло. До некоторых буровых так и не смогли добраться вообще. Люди, отрезанные сплошной стеной крутящегося в воздухе снега сидели без продуктов и связи. Ели всё что могли. Кого-то пришлось усмирять и связывать. До людоедства оставалось совсем немного. Рассказывали страшные вещи! И вот тогда с первым вертолётом с Большой земли, после того как всё утихло, прилетел человек с автоматом. Говорили, что это был комитетчик. Зачем? Чтобы давить на всех? Для порядка?

  Сериккали через другую, такую же дырявую дверь проскользнул в другой отсек вагона и спрыгнул к дороге в колею под прикрытие бугра. Сидя на коленях, он приподнял голову и увидел, что там был даже не один, а несколько человек. И все они были вооружены. Словно по команде они опустили стволы в его сторону, но не прямо на Сериккали, а чуть левее. У него налились ледяной тяжестью, и словно парализовало ноги. О-о-о! Надо было сразу с вагона прыгать в другую сторону и уходить в степь! Но поздно! Сериккали уткнулся головой в песок, и вытянул вперед руки, показывая, что у него ничего нет. Человек с оружием бесшумно перебежал к нему.

- Ну, что ты нам хочешь сказать? – тихо сказал он Сериккали, подхватывая его под руку и подталкивая стволом к старому вагону слесарки, из которого тот только что спрыгнул. Но вместо того чтобы залезть внутрь он со словами, - Дернешься, пристрелю! - приказал лезть ему под вагон, а сам полез под переднюю его часть, и, сухо щёлкнув в ночи предохранителем, занял позицию как для стрельбы. Вагон стоял на сваренных из швеллеров высоких санях. Под ним была высохшая трава, в которой обитала всякая живность типа каракуртов, тарантулов, фаланг, змей, ящериц и скорпионов. Но Сериккали был так напуган, что даже не подумал об этом. Впереди на ближайшей к вагону колее показался свет. Это ехала машина. Они долго ждали, пока она приблизится. Не останавливаясь, подняв пыль, она пролетела мимо. Продолжая светить, издали сквозь дорожную пыль красными огнями.

- Ну, так что же ты нам хочешь предложить? – этот человек вытащил Сериккали из-под вагона, и также подталкивая стволом, заставил залезть наверх. Там усадил его на табурет, снова предупредив:

- Дёрнешься, пристрелю! – и стал рыться в вещах, открывая ящички с инструментом, переворачивая всё верх дном.

Затем, осмотрев в этом отсеке, перешел в тот, где Сериккали спал, включив погашенный ранее свет за перегородкой. Одет этот человек был в гражданскую одежду и кроссовки. Кроме оружия и висящего у него за спиной зелёного вещмешка ничего военного на нем не было. Любой железной деталью лежащей здесь в вагончике, можно было убить этого человека насмерть. Просто кинув в него. Но в вагончик поднялся ещё один тип, несколько моложе первого. Это был крепкий блондин с длинными волосами, закрывающими уши, в футболке с коротким рукавом, брюках и кедах. Скрестив руки, он молча стоял, прислонившись к вертикальной балке. Оружия Сериккали на нем не заметил. Затем в вагончик поднялась его вчерашняя гостья. Вид её возмутил Сериккали, и чуть было не подтолкнул к активным действиям против незваных ночных гостей. На ней была джинсовая юбка и короткая расстегнутая куртка. Под курткой был сдвинутый вверх белый бюстгальтер, обнаживший совершенно плоскую грудь с торчащими в разные стороны набухшими сосками. Даже здесь в полумраке были видны красные пятна от рук на её груди и животе. Но казалось, она этого не замечает, и происшедшее чуть ранее нисколько не волнует её. Она стояла, прислонившись к другой стойке. И даже, как показалось Сериккали, улыбалась. Перевернув всё в той части, где стоял верстак, рассыпав по полу кусковой сахар лежавший у Сериккали в стакане, и раздавив несколько его кусочков, разлив его чай из алюминиевого электрического чайника человек с автоматом сказав:

- Чисто! – ушел к основной группе.

  Сериккали ничего не понимал и ничего не спрашивал, боясь случайно рассердить вооруженных людей. Так же молча, он сидел на табурете, а эти двое стояли рядом. Прошло минут десять, когда блондин что-то тихо сказал на незнакомом для Сериккали языке, который Сериккали почему-то для себя назвал молдавским. Девушка, улыбаясь, ответила.

  И ещё около получаса они снова молчали. Затем в стороне от вагончиков сверху с неба упали веревки, и ударил луч света. Все мужчины, а их как, оказалось, было шестеро, кинулись к этим верёвкам.

 Они притягивали с неба дирижабль. Сериккали никогда в жизни не видел дирижаблей. Но он был человеком грамотным и когда-то до армии окончил восемь классов, поэтому об их существовании он знал. Дирижабль был длиной чуть больше четырехосной железнодорожной цистерны, но гораздо толще. Снизу у него была кабина с летчиком и пропеллер с мотором. Погрузив что-то на дирижабль, вооруженные люди отпустили его. Тихо заработал мотор. Погас прожектор и дирижабль, так же как и появился, уплыл в никуда. В темную ночь, заслоняя на своем пути звезды. Так же в никуда исчезли люди. Сериккали не мог даже точно сказать в какую сторону они ушли. Как далеко они могли уйти по степи? Может у них где-то стоит машина? И кто это вообще? До самого рассвета Сериккали задавал себе вопросы и не мог ответить на них. Утром из вагончика вышла девушка, не попрощавшись и не глядя в его сторону, она пошла вдоль дорожной колеи, с небольшой сумкой через плечо, в сторону трассы до которой было километров двадцать.

  Сериккали просидел на табурете ещё двое суток, боясь сдвинуться с него и спуститься с вагона, страдая днем от жары и пугаясь ночью любого шороха. Так и застал его, сидящим в старом вагоне, сменщик, приехавший на вахтовой машине.

  …Эту историю Сериккали рассказал мне в «бендешке» – маленьком деревянном вагончике, стоявшем с краю всех разбросанных вокруг буровой вагончиков, построек и емкостей. Внутри было тепло от самопального ТЭН-а сделанного из толстых обсадных труб. Мы с ним пили крепкий чай. Почти чифирь. Мутные в пятнах с темными отпечатками пальцев стаканы. Грязный алюминиевый блестящий чайник. Рафинад, рассыпанный на газете, лежащей на верстаке около массивных тисков, рядом с буханкой почти белого хлеба и воткнутым в неё ножом. Размешивая сахар алюминиевой ложкой с выцарапанной на ней надписью – «Ищи мясо». И сидя на широкой сделанной из толстых досок почерневшей от соприкосновений с грязными робами скамье.

- Ну и что же дальше Сериккали? – спрашивал я его, - Ты рассказал кому-нибудь об этом?

- Рассказал. Дошел даже до органов.

- Ну, и?

- Они сказали, что мне всё это приснилось.

  …Сериккали был в два раза старше меня. На днях у него родился седьмой ребенок. Снаружи на буровой раздался свисток. Допив чай, мы надели свои оранжевые с кляксами от раствора каски с надписью «Слава труду», с подшлемниками, рукавицы, испачканные тем же известково-битумным раствором, и пошли наружу, в ночь. Вокруг в разных направлениях крутился снег, дул ледяной ветер. Я брел вслед за ним к тусклым огням на буровой. Ступая, словно астронавт, своими тяжелыми и распухшими от налипшего ИБР-а, кирзовыми сапогами по чистому белому снегу. И думал про себя:

- Что-то слишком много, всяких мелких и точных деталей для сна?

Сверху с буровой светил прожектор и в его луче снег сыпался и сыпался, непрерывным, нескончаемым потоком. Было холодно. Жутко холодно.

ValDao