Чекиста звали Костик. Он так же был известен как Костян, Костяныч, Костя-качок и просто Лысый. И он действительно всегда был выстрижен под ноль. Его телосложение в те времена описывалось одним словом из Геометрии – квадрат.

  Когда поезд остановился, Костик сразу понял, что тут что-то не так! За открывшимися дверями никого не было. Зато в передней части вагона, спрессовавшись как кильки в банке, люди отпихивая друг друга локтями, стремительно покидали вагон через первую дверь. Своим опытным натренированным взглядом Костик тут же определил причину паники и бегства пассажиров из вагона. Это был одиноко стоящий огромный чемодан в торце этой пустой части вагона! Смело, шагнув вперед, Костик громовым голосом крикнул на весь вагон:

- Чей это чемодан!

Но последние вырывавшиеся из вагона-западни пассажиры не отвечали ему.

- Чей это чемодан, я спрашиваю! – крикнул ещё громче Костик, уже на всю станцию и голос его побежал по туннелям во все уголки Московского метрополитена.

 Но из этого, так пугающих писателей, пишущих в стиле фэнтези, мрака тоже не было ответа. Тогда Костик не нашел ничего лучшего как взяв своей мощной сильной рукой чемодан за ручку и с криком:

- Берегись! Там бомба! – швырнуть его через открытую дверь на перрон в расступающуюся по мере приближения летящего объекта толпу любопытных.

И в этот миг сзади на него обрушилась с кулаками проснувшаяся бабка:

- Ты что же это супостат делаешь!

Безхозный чемодан и заснувшая бабка из Урюпинска, его хозяйка.

 Бабушка проснулась! Чекист выносит её вещь из вагона!



Киевская-Кольцевая. Час пик. Внимание! Работают цыганки воровки!

…На столе открытый несессер. Сверкают инструменты лежащие в нем. Серебристая надпись «Solingen».

- Знаешь, мы купили лейкопластыри, они такие красивые! На них Гартфилд нарисован!

- А кто такой этот Гартфилд?

- Ну, как же? Это котенок из мультфильма! Давай ты мне вот здесь сделаешь царапину, и я её заклею! – она показывает пальчиком на тыльной стороне своей маленькой детской ладошки, где именно надо сделать царапину.

  А меня передёргивает!

- Бр-р-р! А что нельзя без царапины? Пойди и наклей! Да хоть на лоб себе наклей! Царапина!

- А что можно да?!

Она счастливая убегает. Через какое-то время заходит вновь в комнату. На её кулачке наклеен яркий разноцветный лейкопластырь. На нем что-то нарисовано.

  Жили-были три черепахи. Одна была покрыта черной прямой шерстью. Другая каштановой кудрявой. А третья белой, волнистой. Они были очень дружны, но постоянно спорили, чьи волосы лучше и красивее. Брюнетки? Блондинки? Или шатенки? И из-за этого постоянно дрались. До самой крови. Да так и не могли решить свой спор.

Шло время. За сто лет драк шерсть на их панцирях вся облезла, и панцири стали голыми и обычными костяными, как и положено быть черепашьим панцирям - с ромбиками и квадратиками.

- Вот так то лучше всего! - решили черепахи.

 Но оставалась ещё шерсть на лапах и хвостиках, тех же цветов, и это вызывало те же споры. Прошло ещё сто лет и это различие тоже пропало. Вроде бы все нормально. Наступил мир и покой. Но оставались ещё рога! У блондинки они были ветвистыми как у оленя. У шатенки лопатками как у лося. А у брюнетки, - прямые и ровные. Споры о красоте не прекращались. Рога трещали, не выдерживая баталий, и однажды от них не осталось и следа.

- Они мешали убирать голову в панцирь!

- Как мы вообще жили с ними?

- Да, над нами все смеялись!

Теперь они стали жить спокойно и незаметно. Три крылатых черепахи. У одной белые крылья, у другой красные, а у третьей синие. Высоко-высоко в небе....

Тусклый свет в московском вагоне метро

Запах сотни не мытых горячей водою тел

И восточной красавицы профиль в джинс`ах

Летний день и урезанный кризисом список дел

Красный том Акутагавы в руках

Юбка матери, кунжутное поле, голова Хэ Сяоэра

Бездна всех мелочей красота

Погружаюсь

Становиться значительно легче

Кольцевая. Мой выход. Мешает

Группа мелких нерусских воровок с вещами в руках

Подающих друг другу тайные знаки

Вот я вынырнул зелень и пух, суета

И угрюмое перед дождем небо

ValDao

…Сериккали проснулся.

   Он спал на верстаке в старом разбитом ещё дореволюционном царском вагоне стоящем рядом с буровой, сохранившемся здесь ещё со времен легендарной Алгэмбы. Через дорогу, а точнее через две глубоких колеи и идущего между ними вала стоял ещё один вагончик. Бытовка. С подведенным к нему по столбам из железных труб электричеством и горящёй на столбе большой лампой. Пятно света от этой лампы было единственным освещённым участком степи на десятки, если не на сотни километров. Тускло горящий красный фонарь на верхушке буровой был не в счет. Вокруг черная степь. Вдали на горизонте несколько маленьких полыхающих факелов и редкие огоньки. И звёзды. Небо было освещено больше земли. Миллиарды звёзд и созвездий. Белая пыль далеких туманностей. Сериккали сейчас не видел их всех, так как над ним была крыша. У этого вагона, в котором он спал, не было боковых стенок. Только крыша, остов и внутренние перегородки. Он повернул голову налево в сторону темной буровой видимую через открытую верхнюю половину двери в перегородке, в которой когда-то стояло стекло, и обратил внимание, что за дверью горит свет, хотя он был уверен на все сто, что его он выключил, перед тем как лечь спать. Он поднялся, сделал шаг к двери, не открывая ее, нащупал снаружи выключатель и погасил свет. Прислушался. Было тихо. Абсолютное безмолвие. Никого нет. Лишь сверчки за его спиной около фонаря на столбе.

  Буровая не работала уже год. Сериккали был здесь за сторожа, чтобы не растащили всё оборудование. Блатная работа. Он числился помбуром, но при этом ничего не делал. Все восемь дней до пересменки ходил по буровой, ел, спал. Сам себе готовил. Давило лишь одиночество. Поэтому, когда вчера вечером из проезжавшей мимо машины-агрегата вышла девушка и попросила переночевать у него в вагончике, он с радостью уступил ей свое место. Сказала, что повариха с промбазы. Своё появление здесь объяснила тем, что не посадили в вертолёт. Попутной машины обратно на промбазу не нашла. До самой ночи они разговаривали.  Она приготовила своей женской рукой еду, из его припасов. У неё получилось всё быстро и вкусно. Двойная выгода. Сериккали был доволен такой удаче. Хотя ночевать ему пришлось в приспособленном под слесарку старом вагоне на открытом воздухе. Но ничего! Прохладная летняя ночь. Комаров здесь нет. Почему бы и не поспать на улице?

  Постояв и послушав тишину, он развернулся и увидел, как возле другого вагончика мелькнула тень! Точнее сбоку от вагончика там, куда не падает свет от столба, он увидел силуэт человека. Более того, у него в руках было оружие. Поднятый стволом вверх автомат. Сказать, что Сериккали испугался - это всё равно, что ничего не сказать.

  …Последний раз человека с автоматом, здесь в степи, он видел зимой пару лет назад. Тогда была страшная непогода. Буран продолжался больше недели. Замело все буровые. Чтобы поменять вахту после двенадцати часовой смены грузовой машине с сидящими под её тентом людьми  приходилось ползти вслед за бульдозером целых шесть часов. От РИТСа, где находилось общежитие до буровой. Это километров десять. Затем шесть часов ползли обратно. Тогда перешли на 48-ми часовые смены. Двое суток работали одни, двое другие, шесть часов на дорогу в один конец. Но это, кому повезло. До некоторых буровых так и не смогли добраться вообще. Люди, отрезанные сплошной стеной крутящегося в воздухе снега сидели без продуктов и связи. Ели всё что могли. Кого-то пришлось усмирять и связывать. До людоедства оставалось совсем немного. Рассказывали страшные вещи! И вот тогда с первым вертолётом с Большой земли, после того как всё утихло, прилетел человек с автоматом. Говорили, что это был комитетчик. Зачем? Чтобы давить на всех? Для порядка?

  Сериккали через другую, такую же дырявую дверь проскользнул в другой отсек вагона и спрыгнул к дороге в колею под прикрытие бугра. Сидя на коленях, он приподнял голову и увидел, что там был даже не один, а несколько человек. И все они были вооружены. Словно по команде они опустили стволы в его сторону, но не прямо на Сериккали, а чуть левее. У него налились ледяной тяжестью, и словно парализовало ноги. О-о-о! Надо было сразу с вагона прыгать в другую сторону и уходить в степь! Но поздно! Сериккали уткнулся головой в песок, и вытянул вперед руки, показывая, что у него ничего нет. Человек с оружием бесшумно перебежал к нему.

- Ну, что ты нам хочешь сказать? – тихо сказал он Сериккали, подхватывая его под руку и подталкивая стволом к старому вагону слесарки, из которого тот только что спрыгнул. Но вместо того чтобы залезть внутрь он со словами, - Дернешься, пристрелю! - приказал лезть ему под вагон, а сам полез под переднюю его часть, и, сухо щёлкнув в ночи предохранителем, занял позицию как для стрельбы. Вагон стоял на сваренных из швеллеров высоких санях. Под ним была высохшая трава, в которой обитала всякая живность типа каракуртов, тарантулов, фаланг, змей, ящериц и скорпионов. Но Сериккали был так напуган, что даже не подумал об этом. Впереди на ближайшей к вагону колее показался свет. Это ехала машина. Они долго ждали, пока она приблизится. Не останавливаясь, подняв пыль, она пролетела мимо. Продолжая светить, издали сквозь дорожную пыль красными огнями.

- Ну, так что же ты нам хочешь предложить? – этот человек вытащил Сериккали из-под вагона, и также подталкивая стволом, заставил залезть наверх. Там усадил его на табурет, снова предупредив:

- Дёрнешься, пристрелю! – и стал рыться в вещах, открывая ящички с инструментом, переворачивая всё верх дном.

Затем, осмотрев в этом отсеке, перешел в тот, где Сериккали спал, включив погашенный ранее свет за перегородкой. Одет этот человек был в гражданскую одежду и кроссовки. Кроме оружия и висящего у него за спиной зелёного вещмешка ничего военного на нем не было. Любой железной деталью лежащей здесь в вагончике, можно было убить этого человека насмерть. Просто кинув в него. Но в вагончик поднялся ещё один тип, несколько моложе первого. Это был крепкий блондин с длинными волосами, закрывающими уши, в футболке с коротким рукавом, брюках и кедах. Скрестив руки, он молча стоял, прислонившись к вертикальной балке. Оружия Сериккали на нем не заметил. Затем в вагончик поднялась его вчерашняя гостья. Вид её возмутил Сериккали, и чуть было не подтолкнул к активным действиям против незваных ночных гостей. На ней была джинсовая юбка и короткая расстегнутая куртка. Под курткой был сдвинутый вверх белый бюстгальтер, обнаживший совершенно плоскую грудь с торчащими в разные стороны набухшими сосками. Даже здесь в полумраке были видны красные пятна от рук на её груди и животе. Но казалось, она этого не замечает, и происшедшее чуть ранее нисколько не волнует её. Она стояла, прислонившись к другой стойке. И даже, как показалось Сериккали, улыбалась. Перевернув всё в той части, где стоял верстак, рассыпав по полу кусковой сахар лежавший у Сериккали в стакане, и раздавив несколько его кусочков, разлив его чай из алюминиевого электрического чайника человек с автоматом сказав:

- Чисто! – ушел к основной группе.

  Сериккали ничего не понимал и ничего не спрашивал, боясь случайно рассердить вооруженных людей. Так же молча, он сидел на табурете, а эти двое стояли рядом. Прошло минут десять, когда блондин что-то тихо сказал на незнакомом для Сериккали языке, который Сериккали почему-то для себя назвал молдавским. Девушка, улыбаясь, ответила.

  И ещё около получаса они снова молчали. Затем в стороне от вагончиков сверху с неба упали веревки, и ударил луч света. Все мужчины, а их как, оказалось, было шестеро, кинулись к этим верёвкам.

 Они притягивали с неба дирижабль. Сериккали никогда в жизни не видел дирижаблей. Но он был человеком грамотным и когда-то до армии окончил восемь классов, поэтому об их существовании он знал. Дирижабль был длиной чуть больше четырехосной железнодорожной цистерны, но гораздо толще. Снизу у него была кабина с летчиком и пропеллер с мотором. Погрузив что-то на дирижабль, вооруженные люди отпустили его. Тихо заработал мотор. Погас прожектор и дирижабль, так же как и появился, уплыл в никуда. В темную ночь, заслоняя на своем пути звезды. Так же в никуда исчезли люди. Сериккали не мог даже точно сказать в какую сторону они ушли. Как далеко они могли уйти по степи? Может у них где-то стоит машина? И кто это вообще? До самого рассвета Сериккали задавал себе вопросы и не мог ответить на них. Утром из вагончика вышла девушка, не попрощавшись и не глядя в его сторону, она пошла вдоль дорожной колеи, с небольшой сумкой через плечо, в сторону трассы до которой было километров двадцать.

  Сериккали просидел на табурете ещё двое суток, боясь сдвинуться с него и спуститься с вагона, страдая днем от жары и пугаясь ночью любого шороха. Так и застал его, сидящим в старом вагоне, сменщик, приехавший на вахтовой машине.

  …Эту историю Сериккали рассказал мне в «бендешке» – маленьком деревянном вагончике, стоявшем с краю всех разбросанных вокруг буровой вагончиков, построек и емкостей. Внутри было тепло от самопального ТЭН-а сделанного из толстых обсадных труб. Мы с ним пили крепкий чай. Почти чифирь. Мутные в пятнах с темными отпечатками пальцев стаканы. Грязный алюминиевый блестящий чайник. Рафинад, рассыпанный на газете, лежащей на верстаке около массивных тисков, рядом с буханкой почти белого хлеба и воткнутым в неё ножом. Размешивая сахар алюминиевой ложкой с выцарапанной на ней надписью – «Ищи мясо». И сидя на широкой сделанной из толстых досок почерневшей от соприкосновений с грязными робами скамье.

- Ну и что же дальше Сериккали? – спрашивал я его, - Ты рассказал кому-нибудь об этом?

- Рассказал. Дошел даже до органов.

- Ну, и?

- Они сказали, что мне всё это приснилось.

  …Сериккали был в два раза старше меня. На днях у него родился седьмой ребенок. Снаружи на буровой раздался свисток. Допив чай, мы надели свои оранжевые с кляксами от раствора каски с надписью «Слава труду», с подшлемниками, рукавицы, испачканные тем же известково-битумным раствором, и пошли наружу, в ночь. Вокруг в разных направлениях крутился снег, дул ледяной ветер. Я брел вслед за ним к тусклым огням на буровой. Ступая, словно астронавт, своими тяжелыми и распухшими от налипшего ИБР-а, кирзовыми сапогами по чистому белому снегу. И думал про себя:

- Что-то слишком много, всяких мелких и точных деталей для сна?

Сверху с буровой светил прожектор и в его луче снег сыпался и сыпался, непрерывным, нескончаемым потоком. Было холодно. Жутко холодно.

ValDao

 …В одной психиатрической лечебнице есть пожилой пациент. Каждую весну в конце мая его привозит сюда дочь – известная актриса. Старичок ходит по закрытой территории с Библией в руках и просит у всех прощения. У цветущих каштанов, у проплывающих облаков, у кошек, собак и у всех встречных. Иногда он, самозабвенно не реагируя на окружающих, углубляется в чтение своей книги. Он читает о Великом Потопе.

   Оставляя его в больнице, дочь говорит ему примерно следующее:

- Ну, до свидания мой милый! Веди себя хорошо! Отдыхай тут, а Василий с Геннадием потом тебя заберут.

  Такова цена, которую Сенькин уплатил за свою семью. ...Наверное, это не слишком дорого?

ValDao

…- Надо было прочитать Библию, - думал Сенькин, - Что там, …дальше?

Кроме этого он думал о ранах, которые скоро начнут гноиться. О воде, которой вокруг много, но она вся дурная и грязная, и о пище. Говядина это конечно здорово! Но заставить её приплыть к ним, подняться на борт их ковчега, не повредив его, и погибнуть здесь - было выше всяких сил. Сенькин поглядывал на мокрую кошку. Она, продолжая приводить себя в порядок, вылизывала лапу. Затем будто услышав ход его мысли, остановила на нем взгляд своих возмущенных круглых желтых глаз. Сенькин осторожно встал и, прихрамывая, обошел весь ковчег в поисках чего-нибудь острого. Словно колодец, посередине, в том месте, где была печь, зияла дыра. Крыша аккуратно оторвалась от дома и перевернутая плыла по воде. Сколько эта конструкция продержится на плаву, тоже не было ясно. Хотя бы гвоздь, какой! Но ничего он не нашел. Даже какой-нибудь крупной заостренной щепы! Зато Сенькин увидел плывущего к ним пса. Силы животного были уже на исходе. Иногда он уходил под воду. Но затем всплывал и, поскуливая, стремился к ним, чувствуя и понимая, что это единственный путь для спасения. Сенькин остановился и стал его ждать. Теперь он стал кровавым прототипом деда Мазая. Когда пес приблизился, Сенькин подошел к краю, плот при этом опасно накренился, что тоже было плохим знаком, и за загривок вытащил его из воды. Пес стал гавкать, чихать, махать коротким хвостом и отряхиваться от воды. Он был низкорослым, крепким, с короткими ногами, этакий «дворовый колокольчик», от которого много шума, но мало реальной угрозы. Но по оценке Сенькина, он повышал их шансы на выживание. Кошка шипела, изогнув спину дугой и подняв вверх хвост. Пес обежал их по кругу, радуясь жизни, и продолжая тяжело дышать и откашливаться, дрожа всем телом, улегся рядом.

  Затем наступила жара. Зной. По началу детей и мать прятали за тенью от косяка. Затем из остатков ночной рубашки, куртки и штанов сделали подобие тента, прицепив одним концом к столбу. Охлаждая тело водой. Когда солнце вроде уже перестало так нещадно палить и стало клониться к западу, в воздухе раздалось жужжание, принятое сначала за жужжание насекомого. Утомленные солнцем и голодом, никто из них на него не реагировал. Но жужжание не только не пропадало, а стало усиливаться. Сенькин встал и над горизонтом увидел точку. Это был самолет. Самый обычный кукурузник с колесами. Сенькин стоял, закрывшись ладонью от солнца, и мысленно звал его к себе, не говоря ничего вслух, чтобы не тревожить и не тратить зря силы членов семьи. Но дочь провести было невозможно!

- Самолет! Самолет! Она вскочила, указывая на него пальцем! Папа, вон он же вон!

Сенькин прикидывался, что ничего не видит и ей только кажется, призывая успокоиться.

- Гудит вроде? – подала голос жена.

А дочь уже прыгала, хлопала в ладоши над головой и смеялась:

- Самолет-самолет забери меня в полет, а в полете пусто - выросла капуста!

Сенькин смотрел на её спину в крапинку от вытащенных заноз и понимал, что все они сгорели от солнца.

  Видно лётчики услышали девочку и её считалку. Как же иначе понять то, что самолет вдруг резко развернулся и полетел прямо на них.

- Папа, папа он спасет нас?

- Этот? Не должен….

- Это, почему вдруг, не должен? – жена, не понимая, смотрела на него.

- Ну, как он сядет?

- А как они обычно садятся?

Спорить и объяснять было бесполезно, да и не хотелось. Самолет пролетел над ними, потом ещё и ещё раз. Они видели летчиков и махали им. Летчики видели их. Потом, отлетев подальше, он стал действительно, как будто бы заходить на посадку, сбавив скорость и летя низко над водой.

- Ну, вот же, он садится!

 Сенькин ничего не понимал. Как механизатор и бывший танкист он знал, что это невозможно. Когда самолет уже подлетал к ним, один из летчиков, из открытой двери, что-то бросил вниз. Этот предмет, подпрыгнув несколько раз по воде замер на поверхности метрах в пятидесяти от них. Не раздумывая ни секунды Сенькин, сделав короткий разбег по потолку ставшем для них палубой, прыгнул вперед, и, плюхнувшись животом в воду, поплыл к этому предмету. У него был только один зритель и болельщик, который болел за него всей душой. Жена не могла видеть этого, она слушала комментарии дочери и охала. Он плыл неумело, широко разбрасывая руки, и уже на середине дистанции выдохся. Тогда он перевернулся на спину, задерживая воздух в легких, чтобы холодная вода держала его и, пытаясь отдышаться.

- Правильно папочка! Отдыхай мой любимый! Мы тебя ждем! Ещё немного! Ещё чуточку. Ещё с ниточку! Ещё с иголочку! – голос дочери помогал и придавал сил.

   Это был брезентовый мешок. Горловина его была крепко перетянута. Он не только не тонул, но и помогал удерживаться замерзшему и обессиленному Сенькину на воде, когда он плыл обратно. Самолет, помахав крылом, уже улетел, когда он наконец-то доплыл и со сведенными от холода и перенапряжения конечностями забрался наверх. Внутри была фляжка со спиртом, буханка хлеба, шоколадка, галеты, две вяленых воблы, пачка «Примы», коробок спичек, банка тушенки, несколько бинтов примотанных к пузырьку с зелёнкой, чтобы он не разбился. В намокшей порванной газете были пара развалившихся бутербродов с колбасой, кубики сахара, несколько битых от удара об воду, вареных яиц, и соленые огурцы. Всё это было завернуто в промасленную старую черную фуфайку без воротника. Видно летчики положили туда весь свой перекус. И не только. Но самое главное, там была записка. Жена держала её в руках и возмущенно смотрела в ту сторону, куда улетел самолет. «Держитесь! Прилетим завтра» - гласил конкретный и лаконичный текст.

  Все сидели радостные вокруг посылки с неба. Кошка, не слезая со столба, внимательно смотрела, что там есть. Пес бегал вокруг и гавкал. Всё съедобное съели, оставив банку консервов, которую нечем было открыть.

  Сенькин, согретый изнутри спиртом, лежал и курил. Размышляя о том, смогут ли они найти их завтра. Ночью было прохладно. Сгрудились вокруг детей. Очень помогала пахнущая машинным маслом фуфайка и собака, греющая теплом своего тела и шерстью ноги детей. При случае она лизала всех в лицо, показывая свою любовь и признательность. Кошка в руки не давалась, шипя и выпуская когти. Сенькин уснуть не мог, он смотрел на млечный путь. Курил. И слушал плеск воды. Ему было холодно. Лишь утром, когда стало пригревать солнце, он стал проваливаться в забытьи. И снова услышал гул. Он сел.

К ним снова летел самолет. На этот раз у него были большие толстые лыжи-понтоны.

- Я сплю? – спросил вслух Сенькин.

И тут же перед ним появилось озабоченное и сонное лицо дочери. Она, уперев руки в колени прямых ног, нагнулась к нему и внимательно смотрела своими карими, отцовскими глазами, поочередно то на один, то на другой его глаз и затем сделала окончательный вывод:

- Да нет же папочка!

Самолет проревел мимо. Дочь опять прыгала и кричала:

- Вот я! Вот она я! Здесь я! Лётчики! Ну, возьмите же меня, пожалуйста! Всех возьмите! У нас и собачка даже есть!

Вся спина дочери была в пятнах зеленки. Жена, взяв на руки сыновей, которые от шума проснулись и заголосили, ерзая задом по доскам, придвинулась к мужу, и также внимательно заглядывая мужу в глаза, серьёзно спросила:

- А  этот должен?

- Этот должен! - сказал, было Сенькин, но тут же осекся, трижды плюнул через левое плечо и первый раз, в жизни перекрестившись, поправился:

- Этот может!

Жена казалось, смотрела ему не в глаза, а куда-то гораздо глубже. Она с удивлением смотрела в душу этого «железного» человека, которую считала, что изучила уже вдоль и поперек. И она видела в ней большие перемены. Самолет развернулся, сблизился со своей тенью бегущей по воде и легко сел.

- Ура! Ура! – кричала дочка.

Она подбежала к отцу, который специально не смотрел на посадку, чтоб не сглазить. Глядя ему в глаза, сложив губы трубочкой, она шлепнула ладошками несколько раз ему по щекам, приговаривая:

- Ути-пути! Мой хороший!

Затем, сложив руки как рупор и выпучив глаза, сказала громким заговорщицким шепотом:

- Он сел!

  Услышав это, жена с двумя вопящими во всю младенцами, вспорхнула как перышко, встав сразу на обе ноги и закусив нижнюю губу, стараясь не обращать внимания на большую воду, стала смотреть, как подруливает к ним, на своих лыжах-поплавках самолет, оставляя за собой расходящиеся далеко в обе стороны полоски волн.

  И тут нервы Сенькина не выдержали. На глаза стали стремительно навертываться слезы. Все вокруг исказилось и затуманилось. Плечи и все тело его задергалось. Он откинул назад голову и с упором назад на руки, в этой открытой для всего мира позе, стал повторять одно и тоже:

- Простите меня! Ну, простите же меня, пожалуйста!

…Сенькин отвернулся и сделал шаг к двери. И в тот же миг пол перед ним ушел вниз, а сзади вертикально поднялся. Его кинуло на косяк двери. Инстинктивным движением он напряг руки, ступни и выставил вперед голову, чтобы принять удар на них и защитить детей. Вся вода бывшая в комнате и плавающие в ней объекты ринулись к двери и, вырвав ее, устремились в черный провал. После удара Сенькина опрокинуло через голову  на потолок. Низ и верх смешались между собой. Он увидел как над окном, в котором уже не было воды цвета бутылочного стекла, а струился лишь белый свет с грязными потеками, между стеной и потолком, сверкнув, словно молния со страшным треском и скрежетом, образуется щель и она разевает свою пасть на небо. Дальше наступила темнота.

…Где-то далеко в стороне мяукнула кошка. Она мяукнула ещё раз, уже гораздо ближе. Потом послышалось бормотание дочери. И какой-то знакомый вой. Ему окропили лицо. Мелкими, крошечными каплями. Но почему же такая темень? Черная и непроглядная? И тут до Сенькина дошло! У него же закрыты глаза! Почему?! Он напряг веки и открыл их. Тотчас же увидел яркое-яркое ослепительное голубое небо без птиц и легкие облачка. И никаких стен! Чуть в стороне от него вверх в небо торчал столб. На его верхушке сидела кошка. Их кошка. Крысолов. С узкой вытянутой мордочкой. Вся её шерсть была мокрой.

- Какая же она тощая! – подумал Сенькин.

 Мокрая шерсть прилегала к телу кошки и сейчас она выглядела словно котёнок - маленькая и худая, с большими торчащими ушами. Она широко открывала свою пасть, чрезмерно большую и хищную для котёнка, пригибала при этом голову и требовательно громко мяукала, обращаясь к Сенькину. Потом начинала вылизывать свои лапы и трясла, крутила головой, разбрызгивая мелкие капли вокруг себя. Эти капли летели с высоты, словно из лейки и падали на лицо Сенькина. Он узнал в столбе косяк двери, в который влетел. Брови и верхние веки стремительно наливались кожаными мешками и нависали над глазами. Следующей вернулась боль. Лоб, локти и колено нестерпимо саднило. Сенькин с удивлением приподнял голову и увидел синие Васькины глаза. Тот, положив голову на голую грудь отца, прислушивался к биению его сердца. Ему это было так интересно, что он улыбался, радовался и что-то говорил по-своему, аукая, рассказывая всему миру о своих ощущениях и открытиях. Мокрая раскрытая куртка была без единой пуговицы. Вместо них торчали пеньки оборванных ниток. На своей правой руке он увидел лежащего на животе и дрожащего мелкой дрожью Геннадия. Тот тянул руку к макушке брата. Затем устав отдыхал, положив, и повернув голову в сторону. Отдохнув, снова пытался дотянуться.

- Если не хнычут, - значит, все в порядке! – решил Сенькин. За Василием он увидел голову дочери. Она обняла его ногу ниже колена, на котором сквозь разорванную штанину зияла свежая кровавая рана и причитала:

- Папочка! Мой папочка!

Почувствовав движение, она замолчала, подняла голову и тут же быстро протянула ему руку. Напрягшись и поднимаясь на правый локоть, который нестерпимо жгло, Сенькин, протянув руку над Василием продолжающему с улыбкой прослушивать сердечные ритмы, поймал её ладонь, притянул к своим губам и поцеловал.

- Папочка мы живы! Да! Живы мы! – утвердительно говорила дочка, стараясь убедить его, кивая головой и наезжая животом на рану на колене и размазывая кровь с неё на голову Василия, которого это привело в ещё больший восторг.

Дети были все грязные и мокрые, в щепках и крошках плававших до этого в воде. На дочери не было никакой одежды. Плечо и спина её были сплошь покрыты мелкими занозами, как будто иголочками, точно ежик или кактус, и ссадинами, но она этого не чувствовала. Пока не чувствовала. Приподняв правой рукой и затащив Геннадия себе на живот, Сенькин облокотившись уже на оба локтя, стал искать глазами жену. Они лежали на перевернутой крыше дома на потолке. Но пока это его не волновало. Он же слышал в темноте её голос, её вой?!

- И-и-и-и! – раздалось в ответ его мыслям.

Повернувшись на голос, он увидел жену. Она полулежала с подвернутой ногой, с растрепанными волосами и в мокрой порванной ночной рубашке. Обнажив половину своего белого в свежих царапинах и грязных разводах тела, грудь, и бедро. Словно почувствовав, она прекратила выть, собралась, откинула волосы, вытерла глаза, на четвереньках, подволакивая ногу, стараясь глядеть прямо перед собой и не видеть всего того, что было вокруг, подползла к ним и села. Взяла Геннадия, повернув его туда-сюда, осмотрела. Выдернула несколько самых крупных заноз из плеча дочери. Внимательно взглянула на разбитый и отекающий лоб Сенькина, убирая с него древесные крошки, щепки и мокрые волосы. И встретившись с ним взглядом, смутилась, словно стыдясь чего-то, нагнулась к нему и, прикрыв на мгновенье глаза, поцеловала своими мягкими губами. Сенькин ответил встречным движением губ. И затем одновременно с укором и улыбкой сказал:

- Ну, ты б хоть оделась что ль! Мужики ж кругом!

В ответ жена всхлипнула, и слёзы из её глаз брызнули прямо вперед.

  Сенькин сел. Василий скатился по отцовской груди на ноги и рассмеялся, открывая рот, и показывая, свои беззубые десна. У него явно было сегодня хорошее настроение. Дочка, пригнув голову, тихо плакала, стараясь обнять сразу всех. Жена выдергивала занозки из её плеча. Где-то сзади в спину светило Сенькину поднимающееся над горизонтом солнце. Он попробовал, сидя подпрыгнуть и почувствовать основание, на котором сидел. Оно никак не отреагировало. Вокруг, куда не кинь взгляд, во все стороны была вода. И среди этого мутного, коричневатого моря, в толще которого то тут то там клубилась, черная и коричневая грязь. Под чистым голубым небом с редкими облаками. Среди обломков домов, досок, плывущих деревьев и другой всякой всячины. Под мычание плывущего вдалеке стада коров плыла перевернутая вверх тормашками крыша дома Сенькиных, и на потолке, смотрящем сейчас в небо, возле оставшегося как мачта, деревянного обрубка с частью косяка и сидевшей на нем кошкой,  тесно прижавшись, друг к другу сидела вся его семья.

- Надо было прочитать Библию, - думал Сенькин, - Что там, …дальше?

Для ОЛМА Медиа Групп

http://www.olmamedia.ru/-/2364/2364/-/w6n5gr/-/index.html

Специально для конкурса

http://community.livejournal.com/48liter/114203.html

   «Князь» учился в седьмом классе. Был он среднего для семиклассника роста и телосложения, не низок и не высок, с длинными, в полном соответствии с тогдашней модой - по плечи, кудрявыми каштановыми волосами. Национальность князя также не поддавалась четкому определению и за «своего» его могли принять как цыгане, так татары и евреи. Но и «совсем нерусским» его тоже нельзя было назвать. Это был представитель рабочего советского интернационала. И была у него только одна «особая примета». Князь косил. Если один его глаз смотрел прямо, то другой чуть в сторону. Сейчас «Князь» сидел во дворе, в тени карагачей, на лавочке в полном одиночестве и «думал». Перед ним стояла шахматная доска. Он смотрел на неё попеременно сначала правым глазом, затем, чуть повернув голову, смотрел левым, его «нерабочий» глаз в этот момент таращился в сторону. Князь играл в шахматы сам с собою. Так это выглядело. Под лавочкой возле его левой ноги стоял старый раздутый пузатый портфель. Со стороны это не вызывало никаких подозрений. Но в портфеле стояла полная трехлитровая стеклянная банка с «бархатным» пивом из «коровы» - желтой цистерны у автобусной остановки, где толстая продавщица в белом нестиранном халате продавала его всем желающим. Из банки под штанину вел тонкий оранжевый резиновый шланг – жгут, купленный «Князем» в аптеке. Этот жгут проходил под его одеждой и конец его высовывался из длинного рукава клетчатой рубашки. В момент, когда казалось что «Князь» думает, он, присосавшись к нему, вытягивал по этому сложному трубопроводу глотки пива.

  Был жаркий майский день. Во дворе почти никого не было. Стояла новенькая машина – «Волга» ГАЗ-21, принадлежавшая интеллигенту из второго подъезда, единственного и уникального владельца автомобиля в этом районе, у которого не было гаража. В песочнице, рамке из некрашеных досок с кучей песка, копошился сын этого интеллигента – третьеклассник Димка.

  Отпив несколько глотков пива, «Князь» сделал первый ход белыми и, развернув доску другой стороной к себе стал «думать» за черных. Он наслаждался своей выдумкой и хитростью. Стряхнув руки от песка, из песочницы вылез Димка и подошел к «Князю».

- «Князь» давай я с тобой сыграю!

Князь оторвался от своих «раздумий»:

- Послушай, уйди, не мешай!

Димка схватил ладью, стоящую с краю и спрятал её себе за спину.

- Я умею, «Князь»! Я умный! Я хорошо играю! Я дома с папкой играю.

«Князь» схватив его за локоть, выудил руку из-за спины, разжал пальцы, взяв ладью в руку, прижал её к Димкиному лбу и слегка толкнул, оставляя на коже розовый кружок.

- Глупый ты! Понимаешь, мне с тобой неинтересно! Я, таким как ты, мат в два хода ставлю!

Он поставил фигуру на место, сделал второй ход, снова развернул доску и опять «задумался» присосавшись к шлангу, в позе роденовского мыслителя.

   Димка стоял. В его глазах над нижними веками собирались линзы из слез. Не говоря ни слова, он развернулся и ушел в свой подъезд. Но не успел «Князь» «обдумать»  следующий ход, как Димка вернулся и встал на прежнее место, сложив руки за спиной, нагнув голову и оттопырив нижнюю губу. Его глаза уже были полны слез, и они текли по щекам, одна за другой не останавливаясь. «Князь» оторвался от своего «подсоса» и вновь повернулся к Димке, сказав ему с улыбкой:

- Ну, чего ты? Я же сказал! Ты мне как партнер в шахматах неинтересен! У меня другой уровень. Иди с октябрятами в «чапаевцы» играть.

  Димка размахнулся. В его правой руке был молоток. И со всей силы шарахнул им в укрытый волнистым чубом лоб «Князя». «Князь» улетел со скамейки, опрокидывая шахматную доску, портфель и разбрасывая фигуры. Земля и песок вокруг портфеля тут же взмокли и покрылись пеной. Димка стоял на месте и удивленно смотрел на мокрый оранжевый резиновый шланг, торчащий из-под штанины «Князя» и успевший испачкаться в песке.

  Голова у «Князя» шла кругом. Он приподнялся на локтях и провел ладонью по лбу. На ладони была кровь. Взглянув на мокрый песок вокруг портфеля, он осознал масштабы произошедшего.

- Ну, долбоёба кусок, я тебе сейчас покажу!

- А-а-а-а! - заорал непрерывно Димка и побежал к своему подъезду, сжимая в руке молоток.

«Князь» как мог быстро вскочил и устремился за ним. Хлопнула на толстой пружине деревянная дверь подъезда за Димкой. И так же бабахнула она за «Князем». Димка уже на последней ступеньке лестничного пролета, в нескольких шагах от двери своей квартиры. «Князь», перешагивая через две ступеньки, - на середине этого пролета несется следом.

   И тут открывается дверь! Из неё выходит Димкин отец. В стоптанных домашних тапочках, синих с пузырями на коленях штанах от трико и белой майке. В правой руке у него вилка, острые концы которой у него во рту. С криком Димка пролетает мимо отца в квартиру. «Князь» с текущей по лицу кровью замирает перед ним. Отец Димки, перехватив вилку левой рукой, не выпуская её изо рта, хватает «Князя» за горло правой рукой и, оторвав его от пола швыряет через лестничный марш назад вниз на площадку между этажами. «Князь» крайне неудачно приземляется на пятую точку и ударяется о стену спиной и головой, пачкаясь в побелке. Он уже толком не понимает происходящего. Интеллигент поднимет его за грудки и начинает хлестать ладонью по щекам, оставляя на них пунцовые пятна, размазывая потеки крови, зажав при этом вилку в зубах, как пираты зажимают ножи при  абордаже.  В моменты, когда у «Князя» приходило сознание, возникало ощущение, что он уже не косит и видит нормально сразу двумя глазами, как все обычные люди. Затем Димкин отец выволок его из подъезда, предварительно выглянув и посмотрев по сторонам. И вынув вилку изо рта, со словами:

- В этом доме только два хода, два подъезда. Чтобы в этом тебя я больше не видел, сучара, - швыряет его в песок.

«Князь» приходит в себя. На верхнем косяке над дверью подъезда, попеременно, то левым то правым глазом, он видит дрожащую цифру «2».

...Именно после этого случая у Димки во дворе появилась кличка. Его стали звать не иначе как «Дима-Бешеный». И хотя в дальнейшем таких эпизодов с его участием не наблюдалось, все старались вести себя аккуратно с этой семейкой.

bernoff (</a></font></b></a>bernoff) пишет в </a></font></b></a>48liter @ 2009-05-11 14:02:00

upd 15.05.
Я зарекся участвовать в жж-лит-конкурсах. Но здесь его организует мой жж-френд. Да и дело я считаю полезное. Короче, вчера я сломался. За полчаса придумал сюжет по теме, за четыре часа превратил его в пять тыщ знаков, с утра отправил, не проверив в Ворде, так как набирал его в ОупенОфисе. Сегодня смотрю – ошибок! Так что легко меня там теперь узнать. ))

  Я зашел в глубь леса по тропинке. Под ногами был толстый слой гниющих опавших листьев, сквозь которые, то тут то там, пробивались отдельные ветки с листочками. Свернуть с тропинки в сторону было невозможно. Вокруг стояли толстенные деревья с кустарником между ними. Никакой перспективы! Всё как в 3D кинотеатре лезет тебе прямо в глаз. Вспомнилось, как лет …дцать назад, мы беседовали с преподом о наших казахских друзьях и их восприятии красоты. Он не понимал, чего красивого может быть в степи!

- Вышел в голую степь, - красота! Чего красивого? Не понимаю! То ли дело у нас в лесу.

  Вот я сейчас как раз был в лесу. И тоже не находил ничего особенного. Где-то вдали ухал глухарь или может еще, какая птица. Изредка кто-то колотил, возможно, топором. Было начало мая. День нашей Победы. Листочки только недавно распустились. Я пошел дальше по тропинке и увидел прекрасное деревце. Такое изящное и тонкое. С частыми и мелкими нежными листочками. Мне показалось, что оно непременно имеет целебные свойства, как некий экземпляр Красной книги, произрастающий в тайге на Дальнем Востоке. Поэтому я сразу взял и вырвал его с корнем, положив тут же у тропинки, надеясь вернуться этим же путем. Наконец я увидел то, что искал. Маленькое деревце. Я достал из кармана листочек орешника и сверил с листьями на этом деревце. Вроде было, похоже, а может, и нет. У моего был более темный цвет. И на обратной стороне, центральная прожилка внизу имела фиолетовый оттенок. Я что ботаник что ли? Может, этому света не хватало, в лесу?

  …Хозяйка дачи попросила принести из лесу орешник. Как мне отличить? Она указала на небольшое деревце у ограды соседской дачи, сказала это и есть орешник. Я подошел к той ограде, за ней копошилась девица. Вполне зрелая, хотя может и несовершеннолетняя. Попа и груди у неё были что надо! ГМО – рулит! Но я же не затем к ней приблизился? Выглядывая из-за орешника, я осторожно спросил:

 - Извините! Вы не подскажете, это орешник?

Она копошилась там, на четвереньках, но, услышав меня, испугалась, подпрыгнула и встала на ноги. Я увидел, что она великолепна без всякого ГМО. Правда, интересно, как там у неё с паспортом? Услышав утвердительный ответ, по поводу растения, сорвал листочек, сунул его в карман и двинул в лес.

  Деревце было в виде рогатки. Между двумя ветками лежал толстенный, толще моей руки, сук, отходивший от сваленного рядом огромного бревна, бывшего когда-то деревом, выросшим на этой почве. Пришлось напрячься. Наконец сук отломился, и я чуть не отлетел с ним в сторону. Потом вскопал палкой листья и землю вокруг центрального ствола. Опять тяга с прямыми ногами, как в тяжелой атлетике. Ы-ы-ы!  И, наконец, вместе с корнями я выдрал его из земли.

  По поводу «красоты моей таежной» вопросов не было. Но вот орешник! Хозяин сказал, что это не он и запретил сажать внутри. Только за забором. У него была своя классификация растений, которые можно сажать на участке, они приносят в дом нечто важное.  И тех, которые должны быть за забором, так как ничего хорошего они не сулят. Я ему показывал эталонный листочек.

- А чего листочки? Они у всех деревьев сейчас одинаковы!

Спорить не стал. Так как я тоже человек степной. Коноплю и карагач я тебе отгадаю без подсказок, но вот деревья средней полосы. Тут я не силен. Грибы для меня – вообще мрак! Что не принесу – обязательно мухомор или поганка.

  Женщины же местные в один голос сказали, что это то самое, за чем я ходил. Сажали за забором, как положено. С заговорами и магией. Запомни! Когда сажаешь растение, не важно где, в горшочек или в грядку, надо сказать волшебное слово:

- Хочешь - расти! Не хочешь - не расти!

Тогда всё будет путем. Этим ты даешь свободу его жизненным силе и воле. Право выбора. А не то как, типа - выдрал в лесу, и теперь расти здесь, сука!

  Так классно они теперь там смотрятся у забора! Хочется, чтобы прижились.

…Вечер. Я у компьютера. Только расслабился. Дочь просит рассказать сказку перед сном. Такой облом эти сказки! Сил нет. Вынь и положи! А если она не прилетела сверху? Иду как на повинность. Она возбуждена, постоянно перебивает, что-то рассказывает.

- Сказок сегодня нет. Можно это будет просто история?

Мы договорились. Я уже во всю несколько минут…, как она снова перебивает меня:

- Я не поняла? Ты уже рассказываешь, что ли?

- ???

Когда история закончилась, она с широко раскрытыми в темноте глазами сказала мне шепотом:

- Я вот, сейчас поняла одну простую вещь, - Ты сумасшедший!

История, которую я рассказал.

  Я вышел во двор. У нас на работе закрытый двор. Дом этот 1938 года, построен американцами для нашего правительства. Там была такая тишина. Не слышно Арбата, где любит резвиться молодежь. Издали со строек доносятся удары. Я встал на солнечное пятно в центре двора, подставил спину лучам и стал греться. С третьего этажа была слышна испанская песня. Наверное, здесь было всё точно так же в то время, когда над всей Испанией было безоблачное небо. Во дворе несколько канализационных люков с почти стертыми датами - 1940 год. Всё время представляю, как по ним проходит Окуджава. Или кто-то в шинели с вещмешком за спиной в последний раз пробегает по своему двору перед отправкой на фронт. Сколько же всего здесь было этого народа считавшего этот двор своим? Я захотел представить их всех вместе и в какой-то миг увидел! Их было так много, что они стояли вплотную друг к другу. Я видел среди них Окуджаву. Он точно такой же, как памятник на той стороне улицы. Руки в карманы. Ссутулившийся и кудрявая шапка волос, взбитая ветром. И среди этой толпы я вдруг заметил цилиндр и бакенбарды Пушкина! Сначала опешил. А потом вспомнил, про музей и там где они стоят с Гончаровой в золоте. Какое золото? В бронзе! Ну, конечно же! Он тоже - местный! Они стояли все молча и смотрели на меня. Серьёзные. И ничуть не смеялись ни надо мной, ни над моими сказками и ЖЖ. У меня сейчас было перед ними преимущество. Я был осязаемым. Пока. Но со временем, возможно, тоже буду толпиться среди них. И не буду таким заметным, как Пушкин. Или Окуджава.

Сын играет в ВОВку. «World of Warkraft» – онлайн игру. Я спрашиваю его:

- А как же «Сфера»?

«Сфера» - это наша, отечественная игра, в которую они «резались» пару лет назад.

- «Сфера» умирает, - и он начал обстоятельно рассказывать о её проблемах. - Это же наша, русская игра. А у нас как? - Идея отличная, глобальная идея, но исполнение и детали – никакие!

  Он сыпал терминами, какая там ПВП, торговля и прочее, о том, что хозяева ударились в продажу виртуальных аксессуаров за реальные деньги, но самое главное он опять упирался в недоделки и недоработки, и видел их причины в наших русских корнях. А я слушал его и иногда поглядывал за его спину на «сопли» свисавшие с потолка. Там в стене нашей комнаты была дыра, и из неё вниз к компьютеру тянулись провода. Оранжево-красный – это кабель «Корбины» и чёрный Стримовско-МГТСвско-телефонный. И меня охватывали чувства. Может быть стыда. А может и гордости! Ведь русский я! Русский!

  Хозяйка открыла кран. Вода с шипением вырвалась и устремилась в кастрюльку, бурля и заполняя её до краев. Лишнее отлила и поставила на газовку.  Повернута ручка. Пошел газ. Одновременно с нажатой кнопкой поджига, выстрелила электрическая искра, и вспыхнули лепестки голубого пламени. Вода стала медленно нагреваться. Появились первые мелкие пузырьки воздуха. Просыпалась соль, и упал зеленый сухой лавровый листик, который стал плавать кругами. Через некоторое время вода закипела, поднимаясь белой пенной шапкой поверх кастрюльки и грозя залить пламя. Газ убавили. Из запотевшего на теплом воздухе полиэтиленового пакета в кипяток высыпали замороженные пельмени. Всё успокоилось, но лишь на мгновение. Жар кипящей воды и горящего под дном пламени стал передаваться пельменям и проникать сквозь размокающее тесто.

  Мёртвые пельмени всплыли на поверхность. Подошедшая женщина выключила огонь и стала ложкой вытаскивать их себе на тарелку. Затем поставила её на стол. Села. Добавила масла, кетчупа, майонеза и, протыкая вилкой, стала их есть. Изредка откладывая в сторону вилку, и беря в руку шариковую ручку, вписывала кривые буквы в клетки кроссворда на газете лежащей рядом на столе.

 По телевизору шел сериал.